Языковые контакты между индоевропейцами, тюрками и финно-уграми в Восточной Европе
В.М.Стецюк http://www.v-stetsyuk.name/ru/Alterling/Lex.html
Тесное соседство финно-угорской и тюркской областей подтверждается также и известными общими тюркско-финно-угорскими грамматическими особенностями, такими как, например, гармония гласных, отсутствие грамматических родов, выражения притяжательности личными окончаниями, обстоятельственных отношений – послелогами вместо предлогов и т.д. (Деак Шандор, 1961)
Количество индоевропейско-тюркских соответсвий в армянском, греческом, германском, балтийском, индийском и иранском языках приблизительно одинаково и лежит в пределах двух-трех десятков слов. Тюркские слова в славянских языках – позднейшего происхождения (Menges Karl H., 1990, 117). В армянском языке из более, чем двух десятков изолированных соответствий тюркским корням, какая то часть слов могла быть позаимствована уже в исторические времена из турецкого или азербайджанского языков, однако среди них и такие, которые своим звуковым составом свидетельствуют о очень давнем заимствовании. В Первую очередь это арм. antař "лес", которому точно отвечает гаг. andyz "роща, кустарник". Вопрос о взаимных переходах r и s, z в тюркских языках, известный как феномен ротацизма-зетацизма, очень сложен, мы рассмотрим его позднее, но эти явления происходили еще в доисторическое время. В других тюркских языках также имеются слова andyz, но имеют отличные значения (например балк., башк., кум. andyz «девясил»). Сходство значений армянского и гагаузского слов может свидетельствовать о древних армяно-гагаузских (огузских) контактах, когда носители соответствующих древних праязыков заселяли соседние ареалы на левом берегу Днепра. Граница между ними проходила либо по Пслу, либо по Суле. По Пслу идет граница между степью и лесостепью, поэтому, возможно, именно эта река отделяла скотоводов огузов от охотников протоармян. Те древние контакты подтверждают также изолированная пара арм. gjul "село" – гаг. küü "то же" и арм. gor "ягненок", которое может происходить от распр. тюрк. gozy/kuzy "то же", а также некоторые другие параллели. Но есть еще интересное соответствие, которое бесспорно связывает вместе сразу три области – тюркскую, финно-угорскую и индоевропейскую.В армянском языке есть слово kamur, в греческом γαφυρα а в марийском кувар, которые все имеют одинаковое значение "мост, плотина" и все происходят от древнего тюркского слова *kobur, которое теперь существует во всех тюркских языках (кроме, возможно, хакасского) и имеет формы köpür, küper, kövür (чув. kěper, карач., балк. köpür, тат. küper и т.д.). О том, что это слово было позаимствовано именно из пратюркского, говорит не только широкая его распространенность в тюркских языках, но и тот факт, что кроме слова для обозначения моста тюрки имели общие слова для названий других гидротехнических сооружений и плавучих средств: bög "плотина", gemi "лодка", kürek "весло". Реки в тюркской области относительно небольшие, поэтому тюркам использовать их в различных целях было легче, чем их соседям, и они, очевидно, начали делать это раньше них, о чем и свидетельствуют приведенные примеры. Сэр Джерард Клоусон предполагает происхождение тюркского слова от корня köp- «пениться, кипеть», что совершенно не убедительно. Подобные слова имеются в индоевропейских языках и имееют значение «козел» (лат. caper, кельт. caer, gabor и др.) Очевидно, и в тюркских, и индоевропейских словах содержится еще ностратический корень (именно со значением «козел»), но в тюркских языках слово получило семантическую трансформацию к значению «мост», с которым оно и было позаимствовано в армянский и греческий языки. Позднее в некоторых германских языках появились слова со значением, близким к значению «мост», но они уже были заимствованы из латинского (гол. keper, нем. Käpfer и др.)
Вышеприведенные примеры хорошо вписываются в рамки древних, до сих пор необъясненных армяно-тюркских связей, о которых, для примера, говорит, ссылаясь на наблюдение Бодуэна де Куртенэ, Бирнбаум:
"Армянский язык причисляется к арио-европейской отрасли языков, и, действительно, многими своими сторонами он к ней принадлежит, но вместе с тем по некоторым частностям его сторон и вообще по некоторым основным особенностям его необходимо поставить рядом с языками, если не с тюркско-татарскими или урало-алтайскими, то, по крайней, мере с языками, очень близкими к этим последним. Так, например, в склонении отражение в армянском языке мира внешнего, физического, пространственного происходит большей частью на татарский лад (падежи Locativus, Ablativus, Instrumentalis), отражения же отношений общественных является продолжением форм арио-европейских (Genetivus, Dativus, Accusativus)" (Бирнбаум Х., 1993, 13).
Учитывая расположение ареала формирования армянского языка в тесном соседстве с тюркской областью (Бирнбаум употребляет вместо "тюркский" принятый на Западе термин “тюрко-татарский" или просто "татарский" – В. С.), можно хорошо понять причину древних армянско-тюркских связей.
Тюркские влияния распространялись, очевидно, не только на соседние ареалы, а даже и далее, вплоть до поселений древних италиков и даже греков. Ареал формирования италийского языка находился на довольно небольшом расстоянии от тюркской области на правом берегу Днепра, поэтому неэтимологизированным на индоевропейской основе латинским словам можно найти лексические параллели в тюркских языках.К тюркско-италийским лексическим параллелям иногда имеются соответствия и в греческом языке. О тюркских влияниях на греческий свидетельствуют и другие факты. В греческом языке имеются суффиксы приближение и удаления(-de и -θen), которые выполняют ту же функцию, что и тюркские послелоги -da, -de и -dan,-den, применяющиеся при образовании локатива с ответом на вопрос где?, куда?, откуда? Сепаратных греческо-тюркских лексических связей довольно мало и это понятно, ибо греческий ареал был отделен от тюркской территории ареалом армянского языка, который должен был быть посредником между греческим и тюркскими языками и к греческо-тюркским лексическим параллелям в принципе должны были быть и армянские соответствия. Однако в более позднее время, как мы увидим далее, дали себя знать греческо-булгарские языковые контакты.
Более полно следы лексических связей индоевропейских и тюркских языков рассматриваются отдельно на этом же сайте
Вообще же, по сравнению с индоевропейскими и финно-угорскими языками среди общетюркских слов мы находим значительно больше слов со значениями, которые свидетельствуют о высоком уровне культуры и общественных отношений у прототюрков и, в частности, о существовании среди них развитого полеводства и, особенно, животноводства. Это такие слова: ajgyr "жеребец", akja "деньги" (первичное значение, очевидно, "стоимость", "цена"), alma "яблоко", altyn "золото", arpa "ячмень", at "конь", bajtal "кобыла", balta "топор", beg "господин", boz "шило", bosaga "порог", bög "плотина", buga "бык", buzagy "теленок", geči “коза", gemi "лодка", dary "просо", demir "железо", ejer "седло", inek "корова", it "собака", jaby "конь", jaj "лук", jаl "грива", jelin "вымя’, jigit "всадник", jorga "иноходь", kazan "котел", kamčy "кнут", kiš "ржать", kömür "уголь", köpür "мост", kul "раб", kürek "весло", mal "скот", öj "дом", teker "колесо", tojnak "копыто", ujan "узда", üzenni "стремя” и т.д. Возможно, какая-то часть из этих слов, но очень незначительная, получила дальнейшее распространение среди всех тюрок в более поздние времена, но в индоевропейских и финно-угорских языках подавляющее большинство слов подобного значения распространено не более, чем в двух-трех языках. Объяснение этому может быть в географических особенностях тюркской области, где существовали не только более благоприятные условия для развития полеводства и животноводства, но и возможности для более тесных контактов с древними земледельческими культурами Закавказья и Передней Азии.
Учась у них ведению сельского хозяйства, тюрки передавали свой опыт культивации растений далее на северо-запад и северо-восток. Об этом свидетельствуют некоторые лексические данные, поскольку распространение культурных растений преимущественно сопровождалось заимствованием их названий. Так, от общ.-тюрк. arpa "ячмень" происходит гр. αλφι и алб. el'p "то же". Сэр Джерард Клоусон предполагает, что тюркское слово может быть заимствовано из индоевропейских (Clauson Gerard, Sir, 1972). Такая точка зрения связана с представлением об алтайской прародине тюрок и о том, что они якобы не могли заниматься земледелием раньше индоевропейцев. Слово arpa как название ячменя широко распространено в тюркских языках и от них также было заимствовано некоторыми финно-угорскими (венг. árpa «ячмень», мар. ärva “полова”). В индоевропейских языках оно встречено только в греческом и албанском. Ближайшие финно-угорские соседи тюрок позаимствовали у них вместе с просом и его название: общ. тюрк. dary "просо" – венг. dara "крупа", мар. тар "просо". Но тюркское слово само, очевидно, происходит от груз. keri "ячмень", (абх. a-k’ar). Кроме проса, их северовосточные соседи позаимствовали от тюрок овес и лук. Распространенным тюркским sulu/sula/suly "овес"(от груз svili "рожь") отвечают мар. šülö "овес", морд. суро "просо", хант. sola "овес". Тюркским sogan/sugan "лук" отвечают венг. hagyma, удм. сугон, мар. шоган, коми сугонь "лук". Эти заимствования бесспорны, но считать, что время заимствования относится к первому появлению тюрок в Европе, значит признать культурную отсталость финно-угров, якобы не знавших земледелия до конца первого тысячелетия н.э. Языковые контакты не были односторонними. Например, слова для обозначення ржи в некоторых кавказских языках позаимствованы не из грузинского, а из тюркских (дарг. susul, агул. sul, лезг. sil, арч. solx и др.) Точно так же из тюркских заимствовано чеч. sula "овес". Финно-угорское слово для названия рябины (морд. пизел, комі пелысь, удм. палезь, мар. пызле), поменяв значение, вошло в индоевропейские – гр. φασηλοσ „фасоль”, алб. bizele "горох". Есть похожие слова в татарском и башкирском, но они, без сомнения, позаимствованы из финно-угорских.
Индоевропейские и финно-угорские названия коня заимствованы в разной форме из тюркских языков, где общетюркский корень представлен как jaby, jabytaq, javdaq “конь” или “конь без седла” (туркм. jaby, чув. jupax, узб. javdaq и т. д.) В западно-финских языках от тюркского jaby происходят вепс. hebo, эст. hobune, фин. hepo "конь". Другим примером может быть также мар. чомо “жеребенок”. Покорны выводит индоевропейские названия коня от и.е. *ekuos (А. Pokorny J., 1949-1959). Однако, принимая во внимание гр. ιπποσ, арм. ji(р), кельт. ebol, можно вполне обоснованно утверждать, что эти названия коня, так же как лат. juba „грива”, напрямую заимствованы из тюркских. С другой стороны, наличие сибилянтов или гуттуральных в корнях слов для названия коня в других и. е. языках (лат. equu, лит. ašwa, ир. asp, тох. yakwe) заставляют допускать возможность разных путей проникновения тюркской первоосновы всех этих слов в индоевропейскую среду.
Уже на то время же существовала межплеменная обменная торговля. В этом нет ничего удивительного – у тасманийцев и австралийцев, дольше других народов сохранивших особенности образа жизни эпохи первобытно-общинного строя, обменная торговля существовала (Чебоксаров Н.Н., Чебоксарова И.А. 1986, 20). М. Товкайло в своей работе пишет:
… расположение поздненеолитических поселений может свидетельствовать также и о возможных способах применения местными общинами контроля за природными переправами, следовательно, за путями для передвижения и межплеменного обмена, что давало им определенные преимущества в социальном развитии и возможность расширения своих воздействий (Товкайло Н.Т., 1998, 14).
Без сомнения первым продуктом обмена стала поваренная соль, поскольку ее залежи находились далеко не везде, а в неолите с возрастанием роли растительной пище в рационе человека возросла и потребность в соли. Другими предметами обмена были скот, вяленая и соленая рыба и, очевидно, орудия труда, художественные изделия и пр. Об этом свидетельствует существование в тюркских языках западных ареалов и в языке соседних с ними армян слова с разными значениями, которые может объединять только общее значение "товар, предмет обмена". Собственное, этим словом и есть товар, которое в армянском языке имеет форму tavar и означает "овца", "стадо овец”, в тюркских языках ему отвечают: кум. tuuar "стадо", тур. tavar "имущество", "скот", балк., кр.-тат. tu'ar "то же", чув. тăвар "соль", тавăр "возвращать долг", "мстить", "отвечать", "выворачивать" и др. При этом очень показательными являются чувашские слова. Предки чувашей булгары, заселяли ареал вплотную к заливу Сиваш, где с давних пор существовал соляный промысел. Следовательно, для булгар соль была основным предметом экспорта и поэтому приобрела значение "товар". Второе чувашское слово семантически и фонетически стоит несколько далее. Но в принципе сначала оно могло означать "отплачивать ", "компенсировать" что по семантике близко к значению "цена", которое могло развиться из значения "товар обмена". Во многих иранских языках есть слово tabar/teber/tevir "топор", а в финно-угорских слова этого корня имеют значение "ткань" (саам. тавяр, мар. тувыр, хант. tаgar). Очевидно, все они того же происхождения, поскольку и орудия труда, так же и продукты производства были предметом торговли. Сюда следует отнести также слав. туръ, лат. taurus и гр. τυροσ, "бык", хотя авторитетные специалисты (Фасмер, Вальде и Гофман, Менгес) о подобных связях умалчивают.
Культурные влияния тюрков распространялись главным образом на финно-угорскую область, и шире, на Левобережье Днепра. Кроме сельскохозяйственной терминологии финно-угры и индоевропейцы заимствовали у тюрков названия некоторых хозяйственных предметов, оружия: общ.-тюрк. balta (старая форма сохранилась в чув. пурта) "топор" отвечают венг. bárd "то же" (balta позднейшее заимствование), коми, удм. пурт "нож", др.-инд. parasu, тох. peret (осет. färät "топор", вероятно, позаимствовано из тох.), язг. parus "топор", гр. παλτον "копье, дротик", лат. barda „топор”, bardicium "копье, топорик”, нем. Barte "топорик", др.-сак. barda; общ.-тюрк. damar "жила" трансформировалось в других языках в слова с значением "тетива", "стрела", "копье" и т.д., др.-инд. tomara "копье, дротик”, хант. tamar "тупая стрела" (на белку, чтобы не испортить шкурку), вепс. tomar "стрела", осет. tomar "направлять" (от "стрела" – В.И. Абаев), возможно, гр. τομοσ "острый"; общ.-тюрк. čana (есть и груз. čana) "сани", čanah "челюсть" отвечают саам. soann, эст. saan, манс. sun, венг. szán, осет. dzonyg’ "сани", арм. sahnak. Последнее слово Менгес считает общим для всей северной части ностратической области (Менгес К. Г. 1979, 205). Тюркских заимствований тех времен в индоевропейском языку из отрасли земледелия очень мало, а из отрасли животноводства почти нет совсем. Правда, и в финно-угорских языках заимствования больше касаются полеводства, чем животноводства. Для примера можно привести разве только распр. тюрк. ökuz/öguz/öküz (праформа *ökör) венг. ökör. Отсюда можно сделать два вывода. Во-первых, еще до переселения в Восточную Европу индоевропейцы, тюрки и финно-угры были уже, действительно, знакомые с основными видами домашних животных, а, во-вторых, индоевропейцы в отличие от финно-угров имели еще другой источник культурных влияний кроме тюркской области.
О возможности существования такого источника говорят, для примера, индоевропейские и тюркские названия яблока как плода культивированного растения, для сравнения которых есть основания. Общетюркское alma "яблоко" заимствовано в венгерский язык в той же самой форме, в удмуртском оно имеет форму улма, а в мордовском умарь. Бесспорного общего для всех индоевропейских языков названия яблони и яблока нет. Ближайший к Восточной Европе центр происхождения яблони – Кавказ и Передняя Азия и, очевидно, на время прихода ностратических племен в Восточную Европу этот вид тут не произрастал, а принести его с собой они не могли, поскольку еще не занимались культивированием плодовых растений. Поэтому весьма вероятно, что название яблока и яблони было позаимствовано в тюркские и индоевропейские языки в то время, когда этот плод был принесен в Восточную Европу более поздними пришельцами из Малой Азии или Кавказа. В индоевропейском языке для названия яблока и яблони существовало и.е. слово *abel (от него нем. Apfel, рус. яблоко, лит. abuolis, лат. топоним Abella, кельт. avallo, aval). Греки называли яблоко μηλον и яблоню μηλεα, по-албански яблоко – mollе, по-латински mаlus "яблоня", а хеттское название – šamalu. Сюда же может быть отнесено санс. ambla "кислый". Если сравнить все эти слова, то можно прийти к выводу, что все индоевропейские слова могли быть общего происхождения, если бы исходной формой было *amal, которое также напоминает тюрк. alma. Против возможности общего происхождения и.е. и тюрк. названий яблока не возражают Гамкрелидзе и Иванов, которые праформу и. е. слов видят как *amlu и как-будто привлекают к этому корня и хеттское šamalu (Гамкрелидзе Т. В., Иванов В. В., 1984, 639), но оно, очевидно, позаимствовано из семито-хамитских, поскольку есть арабское samar "плод". В такой ситуации решение происхождения названия для яблока в индоевропейских, тюркских и финно-угорских языках может быть таким. Все указанные варианты названий яблока были позаимствованы из неизвестного нам языка, носители которого жили где-то недалеко от областей тюрков и индоевропейцев (удмуртское и венгерское слова позаимствованы из тюркских, а мордовское – из неизвестного индоевропейского). Единственным местом, одинаково близким для этих двух областей, является Правобережье Днепра, территория распространения в V – III тыс. до н.э. трипольской культуры. Если для подобных соображений найдется еще достаточный дополнительный материал, то мы сможем и датировать время поселения индоевропейцы и тюрков в своих областях относительно времени существования трипольской культуры, и получить определенное представление об языке трипольцев. Если пойти далее и предположить, что хетты позаимствовали слово šamalu не у семитов в Передний Азии, а у трипольцев еще на своей прародине, что в принципе возможно при трипольской форме *hamal, то тогда можно рассматривать возможность семитского происхождения трипольцев. (Как мы увидим далее, трипольцы и хетты были соседями на своих территориях поселений).
Однако, несмотря на более высокий уровень культуры тюрков, они тоже кое-что заимствовали у индоевропейцев. Вероятно, индоевропейцы первыми в Восточной Европе начали откармливать домашних свиней, о чем могут свидетельствовать два общеиндоевропейских названия свиньи: *sûs и *porќos. Одно из них позаимствовали тюрки: чув. сысна, каз. шошка, хак. сосха, кирг. чочко, а финно-угры – вторую: фин. porsas, удм. парсь, коми порсь, манси пурысь, все – "свинья". У тюрков для обозначения свиньи нет общего слова, в некоторых языках есть слова другого корня: гаг., аз. донуз, кум. тонгуз, позаимствовано из другого источника. При кочевом способе жизни тюрки не могли разводить свиней, которые не годятся для перекочевок, но это домашнее животное тюрки знали и, очевидно, познакомились с ним от индоевропейцев.
В определенной степени загадочным может быть наличие в финно-угорских языках слова индоевропейского происхождения для обозначения дочери. Индоевропейскому *dhugheter “дочь” (нем. Tochter, гр. τυγατηρ, др.инд. duhitar и др.) хорошо соответствуют вепс. t’ütar, эрз. тейтерь, эст. tütar, фин. tytür “дочь”. Слово этого же корня имеется в якутском языке со значением “женщина” (d’axtar). Это якутское слово, поразительно похожее на древний индоевропейский корень, ни в каком случае не могло быть заимствовано из русского языка по фонетическим соображениям и может быть дополнительным свидетельством присутствия древних тюрков в Восточной Европе. Правда, в Этимологическом словаре тюркских языков (Севортян Э.В., 1980, 245-247) приводится древний тюркский корень doğ-, производящий слова со значениями “рождаться”, “рождать, рожать”, однако в соответствующей статье словаря не приведено ни одного якутского соответствия.