Jump to content
Guest Эльтебер

Уйти и не вернуться

Recommended Posts

Guest Эльтебер

Уйти и не вернуться

Чингиз Абдуллаев

Всем участникам войны в Афганистане,

обманутым и забытым, преданным и брошенным,

посвящаю эту книгу

Часть I. "Уйти..."

"Чтобы постичь окружающий нас мир, нужно знать его во всех подробностях, а так как этих подробностей почти бесчисленное множество, то и знания наши всегда поверхностны и несовершенны". - Ларошфуко

I

Они шли впятером уже третий час, Машков боялся сглазить, не пытаясь смотреть на часы.

Сначала их было семеро. Но в этом лесу двоих они потеряли. Это был неплохой результат, если считать, что до назначенного места им оставалось идти около двух часов.

Все пятеро были офицерами. И все знали, как трудно будет пройти именно эти оставшиеся два часа. Каждый старался ступать мягко, почти бесшумно, готовый в любой момент увернуться от смерти, в каком облике бы она не предстала.

Нервы были на пределе. Машков боялся, что кто-то из его людей может просто не выдержать такого чудовищного напряжения. Все знали, что будет трудно. Очень трудно. Но никто не думал, что будет настолько трудно.

Впереди шел старший лейтенант Чутов. Высокий, немного флегматичный в жизни, он преображался в минуту опасности. От его реакции, мгновенного решения зависел во многом и успех всей группы. Если он ошибется хотя бы на две-три секунды, группу просто уничтожат.

Вторым шел лейтенант Хабибулин. Несмотря на молодость, он был дважды мастером спорта, совершил более двухсот прыжков с парашютом, из них трижды опускался на неизвестную ему территорию. Хабибулин должен был принять удар на себя, если Чутов вдруг ошибется.

Третьим осторожно крался капитан Борзунов. Он воевал еще в Афганистане, молодым лейтенантом уходил со своим взводом, прикрывая отход танковых колонн. Имел орден за те тяжелые бои. Борзунов нес рацию. Он был самым выносливым и самым опытным из всей группы. Но командиром группы по воинской традиции был старший по званию - майор Машков.

Машков тоже успел повоевать в Афгане, принимал участие в разоружении боевиков в Абхазии, сражался в Таджикистане. Правда, на границе он был ранен и на полгода выбыл из строя, что могло сказаться на его подготовке и выносливости. Но, учитывая его боевой опыт, командование все же сочло возможным назначить его командиром этой офицерской группы.

Замыкал цепочку старший лейтенант Дубчак. Немногословный, вечно молчавший Дубчак был незаменим при отходах и маневрах группы, когда он со своим пулеметом отвлекал внимание нападавших. Дубчак попал в группу сразу из Чечни, где его взвод выполнял специальное задание по захвату некоторых, особо отличившихся, преступников.

Все пятеро офицеров, вошедшие сегодня утром в этот лес, знали, что выйти они могут только вместе. Пройти в одиночку через весь лес не сумел бы никто. Но пройти группой было тоже нелегко.

Справа послышался треск. Все пятеро сразу замерли. Уже отработанным движением двое членов группы развернули автоматы направо - Хабибулин и Машков.

Чутов, чуть скосив глаза вправо, по-прежнему, смотрел вперед, а Борзунов, наоборот, повернулся налево.

Все пятеро были отличными профессионалами и хорошо знали, что нельзя поворачиваться на любой шум всей группе. Шум мог быть отвлекающим маневров, а напасть на них вполне могли с другой стороны. Но на этот раз, кажется, все обошлось, тревога была ложной.

Чутов поднял руку. Все поняли без слов. Группа продолжала свое движение. По традиции, командир группы не имел права идти первым или замыкающим. Здесь ценились мозги, а не умение быстро стрелять. Поэтому командира берегли почти так же, как своеобразное знамя части, стараясь не подставлять его под пули.

В подобных операциях очень часто задачу, поставленную перед группой, в полном объеме знал только командир.

Хотя на этот раз никаких особых секретов не было. Они должны были выйти из этого леса через два часа. И по возможность живыми. Это была их главная и самая трудная задача.

Справа снова послышался какой-то неясный шум. Борзунов недовольно покачал головой. Ему не нравились эти постоянные шумы.

Машков понял его без слов. Он показал на Хабибулина. Борзунов, дотронувшись до плеча Хабибулина, сделал отмашку вправо.

В это время Машков, чуть повернув голову, показал Дубчаку налево. Чутов замер впереди, стараясь не двигаться; мягко ступая, Хабибулин сделал несколько шагов вправо. Дубчак почти зеркально повторил его маневр, смещаясь влево.

Внезапно Чутов что-то почувствовал впереди. Именно почувствовал, а не увидел. Короткий взмах руки, и через мгновение лес наполнился громким треском автоматных очередей.

Все-таки Борзунов не ошибся. Справа нарочно шумели, чтобы отвлечь их внимание. Группа нападавших сосредоточилась слева. Самым плохим в этой ситуации оказалось то, что Дубчак, сместившийся влево, на какую-то долю секунды не успел заметить отмашки Чутова. Пуля попала ему прямо в лоб.

Машков под огнем нападавших сумел доползти до Дубчака и взять его пулемет. Развернувшись, он дал длинную злую очередь в ту сторону. Его трясло от волнения. Он так рассчитывал на Дубчака.

Чутов, продвинувшийся немного вперед, бросил две гранаты. После взрывов все стихло. Хабибулин, уже успевший вернуться, занял место Дубчака. Машков перешел на вторую позицию.

Короткая стычка отняла почти пятнадцать минут времени. Нужно было торопиться, они могли не успеть.

По знаку Машкова все четверо снова выстроились в цепочку.

- Сукин сын этот "Барс", - негромко пробормотал капитан Борзунов, - так мучить людей. Ему никто не ответил.

"Барсом" они называли генерала, который сейчас, наверняка обдумывал очередную пакость.

Следующие тридцать минут были относительно спокойными. Если не считать снайпера, насевшего высоко на дереве.

Чутов, у которого нервы были уже на пределе, его пропустил, но Борзунов успел выстрелить прежде, чем осознал, что блеск ружья снайпера несильно ударил ему по глазам.

Машков, наконец, посмотрел на часы. Оставалось еще сорок пять минут. А идти было далеко. Он начал подгонять группу, еще не зная, что совершает ошибку.

Вообще-то в этом проклятом лесу всего можно было ожидать. Но такого...

Внезапно наступила темнота.

- Надеть очки, - почти неслышно приказал Машков.

Теперь весь окружавший их лес был виден лишь в инфракрасных лучах.

Они двигались цепочкой, но Борзунов шел немного боком, оберегая рацию.

Видимо, это и сбило Хабибулина. Он сделал два шага влево и сразу провалился в трясину. Кричать было нельзя. Лейтенант пытался вылезти сам, отчаянно размахивая руками, но уходил еще глубже в воду.

Борзунов хотел протянуть ему руку, но едва сам не оступился. Машков, развернувшись, коротко выругался и бросил Хабибулину пулемет, успев дернуть за отстегивающийся ремень.

Но лейтенанту уже нельзя было помочь.

Он уходил под воду, несмотря на все попытки выбраться.

- Уходите, - тихо попросил Хабибулин, - уходите. Вы опоздаете.

Машков все-таки хотел сделать еще шаг, но его остановил Чутов, лишь коротко покачав головой.

Трясина в этих местах была особенно безжалостной.

В этот момент снова раздались пулеметные очереди, всем троим пришлось срочно покидать место происшествия.

Уходя, Машков старался не оборачиваться, чтобы не видеть еще размахивающего руками Хабибулина.

Парень все понимал, показывая кивком головы направление на север.

Еще дважды им приходилось отстреливаться.

За десять минут до того, как они вышли из леса, темнота вдруг спала, и их обстрелял миномет. Затем сразу три дерева рухнули так, чтобы сбить кого-нибудь из них, но это было уже не самое страшное.

Перед самым выходом они едва не потеряли рацию, когда очередной снайпер попытался подбить этот небольшой ящик на спине Борзунова. Но в этот раз Чутов не подвел. Он снял снайпера длинной автоматной очередью, израсходовав весь магазин, что было против всяких правил.

Наконец без двух минут три они вышли к павильону номер четыре, войдя под стеклянную крышу.

И в этот момент появился "Барс".

- Неплохо, - кивнул генерал, - прошли лес совсем неплохо. Даже рацию сберегли.

Они тяжело дышали, уже считая, что все трудности позади. Но они плохо знали своего генерала. В тот самый момент, когда капитан Борзунов стаскивал с себя этот чертов ящик, крыша - павильона внезапно лопнула. Сверху по ним ударил автоматной очередью спрятанный там снайпер.

Если бы Борзунов не поторопился со своей рацией, он бы обязательно успел увернуться.

Чутов и Машков бросились в угол павильона, отстреливаясь. Борзунов получил свою очередь прямо в живот.

- Вы убиты, капитан, - спокойно произнес "Барс", - сигнала об окончании прохождения зоны никто не давал. У вас было еще полминуты. Со страшным выражением лица Борзунов выхватил свой автомат и выстрелил в генерала.

Но он опоздал. "Барс" успел первым. Синяя краска больно ударила капитана по лбу.

II

В этот день неприятности начались с самого утра. Безо всякого предупреждения к ним на заставу прилетел командир отряда. Вот уже одиннадцать месяцев подполковник не делал подобного, такого от него никто просто не ждал. Конечно, дежурные спали, одного из ребят вообще не было. Он отправился в ближайшее селение. А старший лейтенант Никитин, перебравший вчера сверх меры, лежал в своей комнате почти в бессознательном состоянии.

Узнав о прибытии руководства, начальник заставы, капитан Шершов умудрился найти не совсем помятый мундир и даже успел одеться, пока вертолет шел на посадку. Еще повезло, что дежуривший на вышке сержант Мащенко узнал номер вертолета командира отряда.

Из пятидесяти трех положенных по штату солдат застава имела только тридцать девять, а вместо шести офицеров и прапорщиков в наличии имелось четверо. Расположенная высоко в горах застава прикрывала единственную горную тропу, так полюбившуюся контрабандистам, и небольшое селение Бараш, насчитывающее всего пять десятков домов.

Проклиная в душе все на свете, Шершов подбежал к спрыгнувшему из вертолета подполковнику.

- Товарищ подполковник, докладывает начальник заставы капитан Шершов...

- Потом доложите, - недовольно заметил подполковник Салтыков, - я не за этим.

Шершов увидел, как из вертолета выпрыгивают еще двое людей. Один был в штатском плаще - дородный, полный, грузный, другой - помоложе, в военной форме, но без погон. Увидев столько гостей, Шершов окончательно разозлился. В конце концов, Салтыков мог бы его предупредить о своем приезде. Здесь они не в игрушки играют. В любой момент может начаться обстрел с той стороны.

Он успел сделать страшные глаза Мащенко, и тот побежал поднимать прапорщика, вчера вернувшегося из наряда.

Никитина разбудить не было никакой возможности, а третий офицер - лейтенант Пономарев, утром отправился проверять посты. В связи с нехваткой людей и офицеров они придумали довольно смелый план несения дежурств. Посты прятались в специально замаскированных местах с таким расчетом, чтобы видеть перед собой ту самую, трижды проклятую тропу. Два поста были расположены справа и слева от тропы так, чтобы видеть друг друга и прийти на помощь в случае необходимости. На первом посту они даже оборудовали позицию для гранатометчиков. Остальные два поста были кочующими, проверяющими нижний склон горы, где проходила государственная граница.

Но гости не обращали никакого внимания на его заставу. Они даже не посмотрели на новый бак с водой, стоивший Шершову таких усилий. Просто они сразу отправились в кабинет начальника заставы. Вспомнив, что там царит относительный порядок, Шершов успокоился.

- Ну, что, Шершов, - спросил подполковник, по-хозяйски усевшись на стул, - спокойно тут у тебя?

Остальные двое гостей пока молчали.

- Как сказать, - осторожно ответил капитан, не зная, что следует говорить в присутствии незнакомых людей.

- Давно не стреляют? - спросил Салтыков.

- Уже дней десять. Как ранили Алимова, с тех пор никто не стреляет, - показал Шершов рукой в сторону Афганистана.

Это был один из самых сложных участков таджикско-афганской границы, и Шершов знал, что в отряде Салтыкова не бывает и одной недели без тяжелых потерь. Слава Богу, здесь высоко в горах царил относительный порядок. Отрядов оппозиции тут не было, а контрабандистам лишний шум был ни к чему.

- Засиделся ты, Шершов, на одном месте, - вдруг сказал Салтыков, - сколько здесь уже?

- Да почти восемь месяцев, - посчитал Шершов.

- Завтра вечером поедешь в Душанбе получить новое назначение.

- Что случилось? - испугался Шершов.

Салтыков так с ним никогда не разговаривал.

- Ничего не случилось. Просто привез приказ. Ты переводишься в другое место. Спокойное, хорошее место на границе с Америкой.

- Где? - изумился Шершов.

Карту он еще помнил, - разве у нас есть граница с Америкой?

- Хватит болтать, - стукнул кулаком по столу Салтыков, - приказ есть приказ. Поедешь на Чукотку заместителем командира отряда.

- В Сибирь? - Шершов подумал, что перепил вместе с Никитиным.

- Успокойтесь, капитан, - вдруг сказал один из гостей в штатском плаще, - товарищ подполковник немного преувеличил. За отличную службу вы получаете новое назначение. И, кстати, досрочно звание майора.

Шершов окончательно решил, что над ним издеваются.

- А семья? - спросил он пересохшими губами.

- Вызовите семью из Новосибирска, - этот тип даже знал, где находится его семья.

- Но, почему? - наконец выдавил Шершов.

- Это другой вопрос. Товарищ Салтыков вам все объяснит.

- Понимаешь, - сказал подполковник, показывая на все время молчавшего человека в военной одежде, - завтра вот этот... Словом, он пойдет нарушать границу на твоем участке.

- Нелегал, что ли, - догадался Шершов, сколько слов из-за одного нелегала. За пятьсот долларов на этой границе можно переправить любого человека, любой груз. Шершов хорошо знал, как закрывают глаза на эти нарушения некоторые офицеры соседних застав. Однако не только в его отряде, но и в других, все офицеры знали - Шершов денег не берет. Еще пять лет назад, будучи лейтенантом-десантником, он воевал в Афганистане и был там тяжело ранен. После боя от его взвода осталась только половина. Шершов, провалявшийся по госпиталям почти год, был переведен из-за своего ранения на "спокойную" службу в пограничные войска. Тогда никто не мог даже представить себе, что государственная граница СССР окажется почти фронтовой зоной, а сама страна развалится на ряд кровоточащих кусков. Одним из таких страшных кровавых кусков стал Таджикистан.

Шершов не переносил "духов" - ни идейных, ни религиозных, ни разбойничьих. Ему было все равно, под какими знаменами шла на его участок очередная группа вооруженных людей. Он просто не пускал их и все. О его непонятной принципиальности уже ходили легенды, но ему было наплевать на все разговоры и слухи. Он просто честно выполнял свой долг. На таких российских офицерах, как Шершов, еще держалась вся система обороны границы. Они были неисправимыми идеалистами, продолжавшими верить в свои принципы.

- Завтра обеспечим проход, - кивнул Шершов. "Странно, что в Афгане еще нужны наши разведчики - подумал он. - За десять лет мы могли бы изучить эту страну достаточно хорошо".

- Ты не понял, - вдруг возразил Салтыков, - нужно не обеспечить проход. Завтра на твоем участке будет бой. Постарается прорваться банда Нуруллы.

- Откуда вы знаете? - вспыхнул Шершов.- У Нуруллы две сотни людей.

- Это будет отвлекающий маневр, - пояснил Салтыков, - в нападении примут участие не больше пятидесяти человек. Остальные пойдут на участке Зиновьева, но через три часа. По их расчетам, мы вызовем к тебе на помощь людей, оголив соседние участки. Вот тогда они и будут прорываться.

- Этот Нурулла слишком хитер, - разозлился Шершов, - ничего, завтра мы их встретим.

- Завтра мы их встретим сами, - возразил Салтыков, - у Нуруллы есть "стингеры"?

- Конечно.

- Точно знаешь?

- Сам видел. И слышал.

- Тогда все в порядке. Завтра здесь будут два наших вертолета. Один пройдет несколько раз вон у того холма. Если у этих придурков есть "стингеры", они обязательно попадут в наш вертолет. Правильно?

- Там проходить нельзя. Идеальное место для обстрела. Это очень опасно.

- Вот и хорошо, - кивнул незнакомец в штатском плаще.

Под плащом была видна военная форма. Видимо, очень торопились, понял Шершов, не успели подобрать комбинезон или плащ подходящих размеров.

- Они собьют вертолет, - не понял его ответа Шершов.

- Пусть сбивают, - кивнул Салтыков, - вертолет будет радиоуправляемым. Там не будет людей. Кроме него, - показал он на второго незнакомца в военной форме.

- У вас не будет шансов, - изумился Шершов, - после прямого попадания "стингера" вертолет взорвется.

- Увидим, - улыбнулся этот тип. Голос у него был приятный. И улыбка вполне нормальная.

Шершов пожал плечами.

- В таком случае вы настоящий самоубийца.

- В вертолете будет специальное радарное устройство, - пояснил Салтыков, - оно сигнализирует о приближении ракеты за пять-семь секунд до взрыва.

- А как он выпрыгнет? Там такой крутой склон. И высота совсем небольшая. Парашют просто не успеет раскрыться.

- У него не будет парашюта, - пояснил человек в штатском плаще, - для того чтобы удачно приземлиться, есть много других приборов. Вы же летали в самолетах - знаете, как там надевают специальные жилеты, которые раскрываются при попадании в воду.

- Но у нас нет реки или моря.

- Ничего. Ученые разработали другой тип жилета, вполне пригодный для ваших гор.

Шершов с уважением посмотрел на молчавшего гостя в военной форме. На вид ему было лет сорок.

- Трудная у вас профессия, - сказал он, - значит, это из-за вас меня переводят на Чукотку?

- Простите, - развел рунами незнакомец, - я тут не при чем.

- Ладно, - поднялся Шершов, - каждый делает свое дело. Все-таки нужно разбудить Никитина, - с досадой подумал он. Надо же, так напился вчера, сукин сын. Жаль, не успею ничего сделать этому паразиту. Наверняка, завтра и увезут.

На следующий день все произошло так, как говорил Салтыков. Сначала в бой пошло несколько человек, затем, обстреляв границу из пулеметов и минометов, пошли все пятьдесят бандитов. При этом шум они создавали такой, что вполне можно было принять их за всю банду Нуруллы.

Появившиеся два вертолета довольно лихо обстреляли банду, уничтожив добрый десяток нападавших. Когда один из вертолетов опасно завис над склоном горы, раздались характерные щелчки "стингеров". Первая ракета прошла мимо. Вторая вообще не долетела. Третья попала в цель. Шершов и Салтыков, внимательно следившие за ходом боя, сумели заметить, как за секунду до взрыва из вертолета успел выпрыгнуть незнакомец. Потом был взрыв.

- Ну, все, - сказал Салтыков, опуская бинокль и обращаясь к гостю в штатском, - мы свое дело сделали, товарищ генерал.

Только тогда Шершов понял, какой важности была эта операция.

А с Никитиным ему разобраться действительно не дали. Сразу после боя его увезли на вертолете в штаб, а оттуда почти под конвоем доставили в Душанбе. Уже на следующий день он был на Чукотке. Через месяц приехала жена с детьми.

Иногда длинными зимними ночами Салтыков вспоминал того незнакомца, выпрыгнувшего из вертолета. И каждый раз в душе искренне желал ему удачи.

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

III

- Это было правильное решение, - выстрелить в меня, - похвалил Борзунова генерал, - но запоздалое. Хотя с вашим "решением" нельзя делать таких резких движений.

Машков и Чутов, тяжело дыша, поднимались с земли.

- Отбой. Зона пройдена, - наконец сказал генерал, - а вы, Борзунов, только тогда спохватились, когда получили пулю в живот. Сколько раз говорил - нельзя расслабляться. Самое страшное, это когда вы считаете, что все трудности позади. Вот тогда человек расслабляется и все.

У павильона появились Дубчак и Хабибулин. Последний был весь мокрый. Установленный под искусственным болотом механизм действительно утащил его под воду на целых полминуты. Дубчак уже успел смыть краску с головы, куда попали "вражеские" снайперы.

- Можете сесть, - махнул рукой генерал, - разбор прохождения зоны будет позже. Еще двое ваших ребят уже в компьютерном зале, пытаются проанализировать свои ошибки,

Машков просто сел на землю. Борзунов так и остался лежать, только положил руку под голову. Чутов прислонился к искусственному дереву. Здесь все было искусственное, не настоящее. Это была зона "А" - маршрут для особых групп специального назначения. На этом полигоне отрабатывали свои действия специалисты Главного, разведывательного управления Министерства обороны России.

Зона "А" была самым сложным полигоном, какой только могла представить изощренная человеческая и компьютерная фантазия. Прошедшие эту зону без потерь офицеры считались сдавшими экзамен на "отлично". Некоторые уверяли, что раньше зона была намного легче. Но после приезда сюда "Барса", в ней появилось столько неприятных сюрпризов, что офицеры дружно окрестили зону "адским треугольником".

Зона занимала территорию примерно в пятнадцать-семнадцать километров в длину, но разбитая на участки, удлиняла маршрут группы в пять раз. Придуманные на каждом шагу ловушки, электронные снайперы, компьютерные группы, стреляющие изо всех видов оружия, делали этот маршрут настоящим испытанием.

Единственное принципиальное отличие, действительно введенное "Барсом", о котором никто не спорил, была "синяя краска". Если раньше автоматы, пулеметы и минометы стреляли красной краской, обозначая попадание, означавшее "смерть" или "ранение", то теперь по настоянию "Барса" стреляли только "синей краской".

Вернувшийся из Афганистана генерал не любил красной краски, так напоминавшей кровь его погибших товарищей.

- Дубчак, - жестко сказал генерал, - это же элементарный трюк. Отвлекают с одной стороны, стреляют с другой. Вам не обязательно было видеть отмашку Чутова. Самому нужно думать. Поэтому и получили пулю в лоб. А вы, Хабибулин, не обратили внимание, как все время шел Борзунов, немного боком. Вы сначала шли впереди, а после того как Дубчак выбыл, заняли его место. Но назад вы не смотрели. Нужно видеть, как идут ваши товарищи, даже позади вас. Это была ваша ошибка. В пути нужно замечать все.

Все пятеро молчали, сознавая, что подробный анализ их "путешествия" не сулит им ничего хорошего.

- А вы, Чутов, - добавил генерал, - дважды ошибались. И оба раза вас выручал капитан Борзунов. Вы напрасно думаете, что главное - самому оставаться в живых. Ваша задача - прежде всего, уберечь группу от потерь. А задача майора Машкова - не терять своих людей. Хабибулина можно было спасти, даже, несмотря на наши приборы. Автоматическое реле, действовавшее в воде, рассчитано на усилие два "д" - двух людей. Вдвоем с Борзуновым вы могли бы вытащить Хабибулина из воды. Во всяком случае, попытаться.

- А вы бы включили реле на четыре "д". И еще бы ударили по нашей группе с тыла, - устало возразил Машков.

- Обязательно, - кивнул генерал, - но даже в этом случае нужно пытаться спасти товарища. Даже зная, что я дам четыре "д". А вдруг не дам? А вдруг передумаю? Или меня позовут куда-нибудь. Или я решу, что ваши усилия достойны вознаграждения?

Машков устало кинул головой.

- Согласен.

- А вообще будьте готовы к еще одному переходу, - вдруг сказал генерал, - завтра утром. Посмотрим, как сильно вы устали.

С этими словами "Барс" повернулся и вышел из павильона, оставив измученных офицеров в состоянии, близком к шоку. Еще одно такое испытание после сегодняшнего пути казалось невероятным.

Но каждый из них знал, что завтра утром все выйдут на новый маршрут, и снова будут пытаться пройти его без потерь, стараясь обмануть компьютерные ловушки генерала.

- Вот мерзавец, - выдохнул Борзунов, - как он меня поймал в павильоне. За полминуты до конца.

- Это его любимый номер, - мрачно изрек Чутов, - раньше он вообще стрелял сам, а потом все объяснял.

- Кончайте разговоры, - поднялся Машков, - операторы слышат каждое наше слово.

Генерал в это время успел выйти из зоны и шел по коридору компьютерного центра. Он впервые подумал, что эта группа подготовлена чуть лучше остальных.

Навстречу ему, чуть прихрамывая, спешил дежурный по части подполковник Снегирев. У подполковника не было левой ноги, но он имел такой колоссальный боевой опыт, что по просьбе генерала был оставлен в Центре, несмотря на свою инвалидность. Но для этого пришлось получить согласие самого министра обороны. К счастью, министр лично знал и генерала, и Снегирева, когда воевал вместе с ними в Афганистане, и поэтому дал особое разрешение.

- Что случилось? - спросил генерал у Снегирева, - почему такая спешка?

- Гости приехали, товарищ генерал, - доложил подполковник, и уже тише добавил:

- Акбар Адиевич, из Москвы, из аппарата, сам Орлов прилетел.

- Ясно, - генерал нахмурился, но продолжал идти также спокойно и неторопливо.

Генералу Акбару Асанову было сорок три года. Всю свою жизнь он работал в одном учреждении - в ГРУ Министерства обороны.

По не зависящим от него обстоятельствам три года назад он все-таки формально поменял место работы, не меняя его фактически. До 1992 года он был офицером ГРУ Министерства обороны СССР, после Беловежских соглашений стал офицером ГРУ Минобороны России.

Таджик по национальности, он родился в пятьдесят первом, в Горьком, где работал его отец, инженер Али Асанов. В Горьком прошло детство Акбара, первые шесть лет. Затем семья переехала в Ташкент, где Акбар пошел в первый класс.

В конце пятидесятых, когда человечество отчаянно рвалось в космос, когда Советский Союз, одержавший победу над фашизмом, уже успел восстановить свое народное хозяйство, когда двадцатый съезд партии, казалось, навсегда похоронил саму идею сталинизма, заложив основы либерального социализма, когда заведомо несбыточные планы и прожекты вписывались во всевозможные программы - начал формироваться особый тип людей, которых позднее назовут "шестидесятниками". Одним из таких людей был и отец Акбара, не успевший пройти через лабиринты ГУЛАГа и познать непостижимые отчаяние и страх. Но успевший возненавидеть систему, так легко расправляющуюся с надеждами и суднами людей. Взгляды отца во многом сказались на формировании характера Акбара, но наложенный на пионерско-комсомольское детство идеализм "шестидесятников" делал человека настоящим адептом системы. В шестьдесят шестом Акбар закончил школу. К этому времени отец был уже директором большого объединения, депутатом республики. Вопрос, куда поступать, не стоял. Акбар с детства мечтал быть дипломатом, видеть разные страны, Кроме родных для себя языков - русского, узбекского и таджикского, он владел довольно неплохо французским. Экзамены в МИМО он сдал на отлично. Но в первый год в институт не попал. По разнарядке, выделяемой всем республикам, на место от Узбекистана мог претендовать только узбек. Это негласное правило никогда не нарушалось, и на самом высоком уровне было принято решение о невозможности учебы таджика Асанова в МИМО. На второй год он поступал по общему конкурсу, прямо в Москве. Повестка в армию уже лежала дома, когда пришла телеграмма о его зачислении. На четвертом курсе его вызвали в какое-то учреждение. Долго говорили. Тогда он принял решение самостоятельно. И с тех пор вот уже двадцать лет он является офицером военной разведки.

В комнате его ждали.

Генерал-лейтенант Орлов был первым заместителем начальника ГРУ и отвечал за наиболее секретные операции за рубежом. Все говорили, что скоро он займет место начальника ГРУ.

Рядом с ним за столом сидел еще один человек. Высокий, лет сорока, подтянутый, с широкими плечами, выдававшими бывшего спортсмена. Светлые волосы делали его моложе своих лет. Правда, Акбар успел профессионально отметить упрямые складки морщин у бровей и подбородка. И шрам на левой руке он тоже заметил. Увидев генерала Асанова, оба гостя поднялись.

- Знакомьтесь, - представил 'Орлов незнакомого посетителя, - генерал Затонский, из Службы внешней разведки. А это генерал Асанов, начальник нашего центра подготовки.

Они пожали друг другу руки. Сели за стол.

Почти неслышно отворилась дверь и девушка в форме прапорщика принесла им три стакана чаю.

Отдельно дала колотый сахар в вазочке и конфеты.

- Хорошо долетели? - спросил Асанов.

- Да, - Орлов подвинул к себе чай, - горячий, - сказал он, потрогав двумя пальцами, - всегда любишь горячий чай.

- Так что же нужно от нас Службе внешней разведки. - Асанов неторопливо сделал несколько глотков.

С Орловым они были на "ты" уже много лет.

- Хотим вашей помощи попросить, - улыбнулся Затонский.

Акбару не понравились его слова. Между ГРУ и КГБ всегда было тайное соперничество, своего рода состязание. А здесь вдруг генерал СВР просит помощи. Значит, история малоприятная.

- А чем мы можем помочь вашему ведомству? - постарался как можно веселее спросить генерал Асанов.

Затонский посмотрел на Орлова. Тот пожал плечами, отвернулся.

- Вы знали полковника Кречетова? - спросил Затонский.

- Немного слышал о нем.

Он не хотел раскрывать все карты.

- А у нас есть сведения, что вы познакомились с ним в семьдесят восьмом, в Иране. Нам рассказывал про это генерал Шебаршин, бывший резидент КГБ в Иране. Кречетов был его сотрудником. Теперь вспомнили?

Затонский явно иронизировал. И бывшую должность Шебаршина мог не называть. Генерала-разведчика Шебаршина знали все. И в ГРУ, и в КГБ, и сейчас в СВР.

- Вспомнил, - спокойно ответил Акбар, - хотя прошло семнадцать лет. Так какое у вас дело?

- Вы были друзьями? - снова спросит Затонский.

- Можно сказать, во всяком случае, он был хорошим профессионалом.

Затонский достал из кармана пять фотографий.

- Это его нынешняя фотография. Вы можете опознать, кто из них Кречетов?

Асанов молча взял пять фотографий и почти сразу выбрал одну.

- Вот этот.

- Очень хорошо, - Затонский убрал в карман все пять фотографий, - у вас хорошая память, генерал.

- Вы приехали сюда только для того, чтобы сказать мне это? - спросил Асанов.

- Нет. Для того чтобы сообщить - полковник Кречетов попал плен, в Афганистане, к "духам".

- А что он там делал? Специальное задание?

- Его захватили на границе во время инспекции одной из застав, - терпеливо объяснил Затонский.

- Он еще жив?

- Пока да. Но шансов очень мало. Ему еще можно помочь.

Генерал Асанов все понял.

- Что нужно делать? - спросил он, не выдавая своего волнения.

"Афганистан снова напомнил о себе, - подумал генерал. - Он всегда в нашей крови. Все считали тогда, что можно будет обойтись малой кровью. Или крови не будет вообще".

IV

В сентябре в Москву прилетел Hyp Мухаммед Тараки. Неисправимый идеалист, романтик, так наивно верящий в социалистическую мечту, он возвращался на родину после 6-й конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран на Кубе. Находясь под впечатлением эмоционального, темпераментного выступления Фиделя Кастро, афганский лидер с увлечением рассказывал Брежневу об успехах социалистического строительства в его феодально-рабовладельческой стране.

В стране, где всех асфальтированных дорог было около двух тысяч километров, где девяносто процентов населения было неграмотным, мечтатель Тараки вдохновенно говорил о строительстве светлого будущего.

Всего, за восемь месяцев семьдесят девятого Афганистан зеркально повторил все ошибки советского строя, сразу за десять-пятнадцать лет. Конфисковав почти шестьсот пятьдесят тысяч гектаров земли у крупнейших землевладельцев, феодальной знати, помещиков, ее раздали крестьянам. Двести девяносто семь тысяч крестьянских семей получили земельные наделы, которые тут же начали отбирать в сельскохозяйственные кооперативы. Это вызвало серьезное недовольство сельского населения и особенно отражалось на армии.

Улыбающийся и счастливый Тараки, встречавшийся с лидером одной из двух великих держав, еще не знал, что на родине его ждут мятежники. Что спустя несколько дней его арестуют, сместив со всех постов. Жить ему оставалось тогда не более месяца.

Но об этом не знал и Леонид Брежнев, справедливо считавший Афганистан своим сателлитом, почти Монголией на южных рубежах огромной империи. Об этом не знал даже Юрий Андропов, всезнающий и обо всем осведомленный председатель КГБ СССР.

Резиденты в Кабуле и по линии КГБ, и по линии ГРУ не заметили как X. Амин и его люди под прикрытием пустых идеологических лозунгов готовят военный переворот.

16 сентября Тараки был арестован у себя во дворце. Советники из СССР не могли понять, что происходит. Практически все руководство страны оказалось в заговоре против Председателя Революционного совета. Х. Амин сумел привлечь на свою сторону очень многих обещаниями, подкупом, лестью, угрозами.

Переворот прошел почти идеально, если не считать нескольких убитых охранников.

Разгневанный Андропов отозвал три четверти своих резидентов из Афганистана, наказал многих аналитиков в собственном аппарате, снял начальника отдела. Но в Афганистане уже сидел Хафизулла Амин.

Брежнев, так толком и не понявший, что произошло, по совету Андропова и Громыко все-таки поздравил Амина с "избранием" на высокие посты в партии и государстве.

Но Андропов не умел прощать. Или забывать. Уже на следующий день он начал готовить операцию по смещению X. Амина.

Спустя несколько месяцев, когда советские войска уже войдут в Кабул, вся социалистическая пресса будет уверять мир в контрреволюционной деятельности X. Амина и его приспешников.

В те дни газеты писали: "За время нахождения у власти X. Амин и его приспешники развернули репрессии против членов НДПА, демократических и патриотических сил страны, вступив в сговор с лидерами контрреволюционной эмиграции и ЦРУ США. Была ослаблена борьба с контрреволюцией внутри страны и созданы условия для усиления агрессивных действий империализма и реакции против Афганистана. Манипулируя социалистическими лозунгами, X. Амин фактически способствовал дискредитации целей и задач апрельской революции 1928 года, превращению Афганистана в плацдарм империализма у южных границ СССР".

Все это было неправдой.

X. Амин провозглашал абсолютно те же лозунги, что и Н. М. Тараки. Он собирался так же верно служить Советскому Союзу, как и его предшественник. Окружавшие его советские советники и специалисты, казалось, были самой надежной гарантией от любых потрясений с Севера.

После получения телеграммы Брежнева обнаглевший и осмелевший X. Амин даже приказал умертвить своего предшественника, которого просто вывезли в мешке и 8 октября убили. Шла "элементарная" борьба за власть в "феодально-социалистическом обществе", лишенном какого-либо подобия демократии.

Более того, сам X. Амин просил Советский Союз ввести войска. Ему все труднее было контролировать границу с Пакистаном, обеспечивая безопасность собственного режима.

Председатель Совета Министров А. И. Косыгин, которому были поручены переговоры с Тараки, а затем с Амином, делал все, чтобы убедить своих собеседников отказаться от ввода войск. Советское руководство действительно не хотело этого в середине года, и даже после сентябрьских событий было не настроено вводить войска.

Сохранившиеся стенограммы бесед Косыгина с афганскими лидерами, его выступления на Политбюро ЦК КПСС, обсуждение этого вопроса ясно показывало - советское руководство не желало идти на риск военной авантюры. Афганцы продолжали настаивать, Андропов и его люди продолжали работать.

Но затем наложились друг на друга сразу несколько событий, и мировая история в результате круто изменилась.

В последующие годы историки и публицисты будут писать об афганской войне, о решении ввода войск без должного учета всей обстановки декабря семьдесят девятого. Словно решение принималось в абсолютном вакууме.

26 марта семьдесят девятого года в Вашингтоне Президент Египта Анвар Садат и премьер-министр Израиля Менахем Бегин подписали Кэмп-Дэвидское соглашение. По позициям Советского Союза на Ближнем Востоке был нанесен сокрушительный удар. "Почетный гражданин Израиля" Андрей Громыко воспринял Кэмп-Дэвид как личное оскорбление.

В соседнем с Афганистаном Иране произошла революция. 16 января шах Мохаммад Реза Пехлеви бежал из страны, назначив регентский совет и поставив во главе правительства Ш. Бахтияра. 1 февраля в Иран вернулся Аятолла Хомейни. Уже через две недели правительство шахского Ирана пало, была объявлена исламская республика. Из страны было отозвано сорок тысяч американских советников. Но пощечина, нанесенная престижу США, требовала решительных мер. На острове Диего-Гарсия в Индийском океане начались усиленные работы по расширению военной базы США. В Персидский залив начали заходить американские авианосцы и другие военные корабли.

4 ноября сторонники Хомейни захватили американское посольство, взяв свыше пятидесяти заложников-дипломатов. Мир дрогнул, понимая, что ответная акция может начаться в любую минуту. Это понимали и в Москве.

Через восемь дней в соседней Турции в отставку уходит левоцентристское правительство Б. Эджевита. Пришедшая к власти Партия справедливости Сулеймана Демиреля позволяет американцам перебросить в страну еще несколько авиационных эскадрилий, сосредоточенных непосредственно у границ Ирана и СССР.

Еще через несколько дней, уже в декабре, консервативный премьер Великобритании Маргарет Тэтчер наносит визит в Белый дом. Итогом этой встречи становится четкая согласованная позиция США и Великобритании на декабрьской сессии НАТО. Несмотря на бурные протесты Советского Союза, сессия НАТО принимает решение о развертывании в Европе новых систем ракетно-ядерного оружия средней дальности, нацеленных на советские города. Брежнев, получающий документы сразу из трех инстанций - из КГБ, Министерства обороны и Министерства иностранных дел, уже понимает, что цепь последних событий серьезно ослабила позиции СССР в мире как супердержавы. Страдают геополитические и экономические интересы империи. А здесь еще Андропов почти ежедневно докладывает о "правом уклоне" нового афганского лидера.

Брежнев все еще сомневается, не решаясь на крайние меры. Косыгин, тоже не сторонник силового решения, понимает, во что это выльется экономически. Кормить огромную страну и еще армию, находящуюся в ней - экономика страны просто не может себе такого позволить. Как ни странно, но на первых порах против силового решения был и Громыко, считавший, что имидж миротворцев нужно сохранять, хотя бы формально.

Черненко и Тихонов, недавно введенные в Политбюро, вообще не имеют права голоса.

Щербицкий, Кунаев, Гришин, Романов, Польше, по традиции, занимаются только своими, внутренними для страны, хозяйственными вопросами.

Оставались четыре "монстра" - четверо старцев, имеющих право решающего голоса в Политбюро.

Если с Кириленко еще можно договориться, а с Устиновым Брежнев вообще любил общаться и охотиться, то остальных двоих он просто побаивался. Это люди, имеющие в Политбюро почти такой же авторитет, как он сам. Секретарь ЦК КПСС Михаил Суслов и Председатель КГБ Юрий Андропов. От их мнения на Политбюро зависит очень многое. Очевидно, что Брежнев не обладал волей Андропова или заразительной, какой-то неистовой убежденностью Суслова.

Заседание Политбюро намечено на вторую половину декабря. Но здесь, в течение десяти дней, происходят странные, практически необъяснимые вещи.

Хорошо зная, что руководство Советского Союза встревожено положением дел в мире, понимая, что декабрьское решение НАТО - очень сильный удар по позициям СССР в Европе, западные спецслужбы в этих условиях организуют подряд сразу две крупные провокации против СССР.

Расчет на то, чтобы подтолкнуть СССР к решительным действиям? Кому объективно выгодно вторжение войск СССР в Афганистан? Самому Советскому Союзу? Но он и так безраздельно правит в этой стране, заполнив ее своими советниками и консультантами. Но в соседнем Пакистане не прекращаются выступления против США, даже сожжено американское посольство, где погиб американский дипломат. Только ввод войск СССР в Афганистан может ускорить решение пакистанского руководства о широком привлечении в страну американских специалистов. Только война в Афганистане автоматически делает Пакистан прозападным государством, с твердой американской ориентацией.

Но ввод войск нужен и Андропову, уже просчитавшему, как трудно убрать Амина и всю его верхушку. С одним X. Амином справиться не сложно, но что делать с этими предателями, так подставившими бывшего лидера Н. М. Тараки?

Теперь уже нелегко оценить, "чьи заслуги больше" - ЦРУ или КГБ, но две подряд провокации совершаются непосредственно перед самым заседанием Политбюро - 11 и 19 декабря.

11 декабря 1979 года у здания представительства СССР при ООН в Нью-Йорке взрывается бомба. По "счастливой случайности" никто не пострадал. 2 декабря посольству США в Москве вручена нота Министерства иностранных дел СССР "по поводу взрыва бомбы у здания представительства СССР при ООН в Нью-Йорке 11 декабря 1979 года".

Ровно через неделю в Мюнхене подожжено здание представительства Аэрофлота. Вновь по "счастливой случайности" никто не пострадал. 21 декабря посольству ФРГ в Москве вручена нота СССР "по поводу поджога и разрушения пожаром здания представительства Аэрофлота в Мюнхене 19 декабря 1979 года".

Кто совершил эти, на первый взгляд, совершенно бесполезные, пустые провокации? ЦРУ или КГБ? В данном случае объективные интересы обоих ведомств совпадали.

Однако рискнем предположить, что это сделали все-таки американские "специалисты", ибо Андропов рассчитывал убедить своих коллег по Политбюро в возможности и необходимости силового решения вопроса. За несколько декабрьских дней ему удается заручиться серьезным союзником в лице Дмитрия Устинова, министра обороны страны и лучшего друга Брежнева, которому тот абсолютно доверяет.

Но последние события - две ноты подряд, сессия НАТО, события на Ближнем Востоке, в Иране и Турции - все это превращает "миротворца" Громыко в оголтелого ястреба. Цель достигнута. В Политбюро образовалась мощная коалиция, настаивающая на силовом решении вопроса.

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

V

- Нам нужны очень хорошо подготовленные люди, - генерал Затонский произнес эти слова подчеркнуто спокойно.

- Понимаю, - Асанов уже решал, кто может принять участие в этой операции.

- Должны быть ветераны Афганистана, знающие язык, обычаи, характер местности, нравы людей, - напомнил Орлов, - там, в Афганистане, сейчас неспокойно. Никто не знает, какой отряд, какую территорию контролирует. В Кабуле по-прежнему стреляют.

- Известно, кто именно захватил Кречетова? - спросил Асанов.

- Да, отряд Нуруллы. Это контрабандисты, враждующие с генералом Достумом, но находящиеся на его территории.

- Точно известно, что Кречетов жив?

- У нас есть свой информатор в банде Нуруллы.

- А сам Нурулла? Обычный контрабандист или борец за идею? - спросил Асанов.

- Каждого понемногу, - Затонский вздохнул, - разве можно сейчас сказать что-нибудь конкретное. Там такая каша.

- Угу. Которую мы сами и заварили, - мрачно изрек Асанов.

- Что? - не понял Затонский.

- Сначала мы вошли в Афганистан, разворошили сонную страну; потом ушли, бросив их убивать друг друга. А что вы еще хотели? - спросил Асанов.

- Не я принимал решение о вводе, войск. И тем более об их выводе, - сухо ответил Затонский.

- Не заводись, Акбар, - примиряюще сказал Орлов, - мы приехали за помощью.

- Извините, - произнес Асанов, - вы действительно ни при чем. Просто характер такой, не могу спокойно говорить об Афганистане. Я потерял там много друзей.

- Мне говорили, - кивнул Затонский, - я вас понимаю.

- У тебя есть люди, подготовленные для такого маршрута? - спросил Орлов.

- Конечно, есть. Действовать придется на севере?

- Да, район Бадахшана. Нурулла базируется в тридцати километрах от Ишкашима. Там небольшой городок - Зебак. А почему вы спрашиваете? Разве есть разница, где действовать? - поинтересовался Затонский.

- На юге другие обычаи, кочевые племена. В языках есть различие - пушту и фарси. Смотря какой район. В области Фариаб, например, живет много туркменов, а это уже тюркская группа языков, - объяснил Асанов.

- Ясно. Вы их хорошо понимали?

- Практически да. Таджикский и персидский языки почти идентичны. Практически один язык. Как, например, турецкий и азербайджанский. Хотя узбекский немного отличается.

- У вас есть люди, знающие фарси?

- Разумеется. Но очень мало.

- Нужно будет подготовить группу в семь-десять человек, - предложил Орлов.

- Мы дадим своих специалистов, - предложил Затонский, - я привез их с собой.

- Кто такие? - недовольно поинтересовался Асанов.

- Ждут в соседней комнате, майор Ташмухаммедов и подполковник Падерина. Отличные профессионалы.

- Не пойдет, - возразил Асанов.

- Не понял.

- Женщина не пойдет, - пояснил Асанов, - это исключено.

- Вы не совсем меня помяли, - улыбнулся Затонский, - эта женщина подполковник разведки, сама из Туркмении. Знает обычаи. Владеет фарси и пушту. Имеет два боевых ордена. Она не гимназистка, а боевой офицер.

- Согласен. Но в Афган она не пойдет.

- Я привез ее для того, чтобы она приняла участие в этой операции. Так решило наше руководство. Эти люди вне вашей компетенции. Вы просто подберите еще своих людей.

- Тогда я отказываюсь, - резко встал Асанов, - набирайте людей сами.

- Сядь, - резко махнул Орлов, - характер ни к черту. Чего кипятишься? Их люди - они и решают.

- Женщина не пойдет, - упрямо возразил Асанов, - ее сразу заметят, вычислят. Это мусульманская страна. А во время переходов, как она будет себя чувствовать? Это только в кино артистки во время войны всегда бодрые и веселые. А в реальной жизни бабы в таких операциях участия не принимают. Вы же все понимаете лучше меня. Начнутся месячные, что будем делать? Мыться где? Ребята сутками не умываются, а вы говорите женщина! Это значит - подвести всех остальных.

- Можно, я приглашу подполковника сюда? - спросил, почему-то улыбаясь, Затонский.

- Меня трудно переубедить, - сел на свое место Асанов.

- Попросите подполковника Падерину и майора Ташмухаммедова зайти к вам в кабинет. Они в комнате N14, - предложил генерал Затонский.

Асанов раздраженно молчал.

Орлов поднял трубку.

- Генерал Орлов, - требовательно произнес он, - гости у вас? Пригласите в кабинет.

- Вы женаты, товарищ Асанов? - спросил вдруг Затонский.

- Да. Вы хотите знать, почему я так не люблю женщин? Напротив, я их слишком люблю, чтобы ими рисковать. Война - не женское дело.

В дверь постучали.

- Да, - крикнул Асанов.

Дверь открылась и в кабинет вошла семейная пара афганцев. Грязный, помятый, небритый, среднего роста афганец в традиционной афганской одежде, стоял рядом со своей супругой, одетой в темную чадру. Видна была только полоска глаз.

- Удачный маскарад, - нахмурился Асанов, - но это еще ничего не значит.

Он поднялся, подошел к обоим офицерам.

- Вы говорите на фарси? - спросил он по-русски.

Женщина кивнула головой.

- Я вас приветствую в своем доме, - произнес традиционное пуштунское приветствие Асанов.

Женщина молчала.

- Да пошлет Аллах удачу вашему дому, - поблагодарил его мужчина.

- Хорошо, - сказал Асанов.

На Востоке в присутствии мужа женщина не имела права отвечать на вопросы постороннего мужчины.

- Теперь отвечайте, - потребовал Асанов, - сколько раз вы были в Афганистане?

- Пять раз, - ответила женщина. Голос у нее был немного хриплый, характерный для восточных женщин.

- Вы умеете готовить афганские блюда?

- Да.

- Молиться?

- Совершать намаз, - уточнила женщина. - Конечно. Я знаю Коран.

- Скажите четвертую суру.

Женщина чуть улыбнулась.

Четвертая сура Корана была посвящена женщине.

- Во имя Аллаха милостивого, милосердного! - начала женщина - О, люди! Бойтесь вашего Господа, который сотворил вас из одной души и сотворил из нее пару ей, а от них распространил много мужчин и женщин. И бойтесь Аллаха, которым вы друг друга упрашиваете, и родственных связей.

Пока женщина говорила, Асанов внимательно следил, как она держится, произносит словосочетания, ставит ударение в словах. Орлов и Затонский, не понимавшие на фарси, наблюдали за генералом Асановым.

- ... А если вы боитесь, что не будете справедливы с сиротами, то женитесь на тех, что приятны вам, женщинах - и двух, и трех, и четырех. А если боитесь, что не будете справедливы, то - на одной или на тех, которыми овладели ваши десницы.

- Достаточно, - наконец улыбнулся и Асанов, - снимите чадру.

Она откинула покрывало.

Длинные волосы, узкое лицо, выступающие скулы, красивый разрез глаз.

- Вы русская?

- Отец из молокан, мать туркменка, - ответила женщина.

- В бою бывали?

- Получила ранение в Принсапольке, - вместо ответа сказала женщина.

- Где это? - удивился генерал.

- В Никарагуа.

- Сколько вам лет?

- Тридцать девять, - она посмотрела ему в глаза.

- Сколько лет в разведке?

- Шестнадцать.

- Проходили специальную подготовку?

- Дважды. Даже бывала в вашей зоне, - добавила Падерина.

- В зоне, - он задумался. Повернулся, подошел к столу и вдруг резко быстро бросил тяжелую книгу. - Держи.

Затем еще одну.

- Отбивай.

Она успела схватить первую и отбить вторую. Книга полетела через всю-комнату и, ударившись об стену, упала на пол.

- Черт с вами, - сказал Асанов, возвращаясь на свое место. Можете оставаться.

- Вас, кажется, волновали еще какие-то проблемы женского организма? - спросил Затонский.

Акбар, чуть покраснев, махнул рукой.

- Все. Свободны.

Когда за ушедшими закрылась дверь, генерал Затонский заметил:

- Они оба прошли Афганистан. Это, наши лучшие офицеры. Падерина работала и в других странах. Она владеет пятью языками.

- Простите, генерал, - спросил вдруг Асанов, - а где вы были в декабре семьдесят девятого?

Генерал посмотрел ему в глаза.

- В Кабуле. В составе группы прикрытия, - просто ответил Затонский. - "Альфа" штурмовала дворец, а мы везли Бабрака Кармаля. Чтобы успеть передать обращение к нашим войскам.

VI

Бабрака Кармаля везли из Чехословакии, где он был послом. Специальная группа 8-го отдела Первого Главного управления КГБ СССР вылетела в Прагу. В ее состав входил и молодой офицер, капитан Затонский. Все было окончательно решено в Москве. Амина должен был заменить Бабрак Кармаль. Собственно, последний мог стать лидером еще в апреле семьдесят восьмого года, но расколовшаяся на два враждующих лагеря Народно-демократическая партия Афганистана начала фракционную борьбу. Фракция Парчам, куда входили Hyp Мухаммед Тараки и Хафизулла Амин, взяла верх над фракцией Хальк, возглавляемой Бабраком Кармалем. Лидеру проигравшей фракции пришлось согласиться на унизительно невзрачную должность посла Афганистана в Чехословакии.

Но сторонники фракции Хальк в стране остались. Особенно много их было в армии и в местной госбезопасности, заново сформированной советскими советниками и называемой Хедамот-е Ателаате Давлати (ХАД).

В свою очередь, склоки в победившей фракции Парчам привели к тому, что Амин сумел в результате убрать Тараки. Терпение Андропова лопнуло. Теперь однозначно делалась ставка на Бабрака Кармаля и его фракцию Хальк.

В русской транскрипции это слово пишется обычно "Хальк", тогда как правильнее было бы писать "Хальг", но это, видимо, невозможно из-за трудностей с произношением такого слова.

Бабрака Кармаля готовили две недели. Особо упрашивать его не пришлось, он ненавидел Амина и даже не очень любил покойного Тараки. Теперь Андропову нужно было получить согласие Политбюро ЦК КПСС. После серии диверсионных актов, демонстративных шагов НАТО и западной дипломатии осторожный Громыко стал его союзником, не возражая против ввода войск. Министру обороны Устинову вообще не нравилось подозрительное продвижение американцев в Персидском заливе и Индийском океане. Сведения, приходившие по линии ГРУ, не вызывали оптимизма. Американцы тайно и явно наращивали свое преимущество в этой части мира.

К тому времени в Индии к власти пришел блок правых партий во главе с Джаната парти, которые отстранили от управления государством ИНК(И) и ее лидера, верного друга Советского Союза Индиру Ганди. Джаната парти не собиралась идти на разрыв давних и прочных связей Индии со своим северным соседом, но премьеры Десаи и Сингх были лично несимпатичны Брежневу, очень ценившему старую дружбу с госпожой Индирой Ганди.

Словно в насмешку советским аналитикам и дипломатам, в Ираке почти зеркально повторилась афганская история. Молодой честолюбивый заместитель Председателя Совета революционного командования Саддам Хусейн решил, что пришло его время. Он очень быстро и ловко устранил своего бывшего благодетеля, которому был обязан карьерой и выдвижением. Президент Ирака А.X. Бакр был одновременно и главой правительства, и Верховным Главнокомандующим, и Председателем СРК. В свою очередь Саддам Хусейн был одним из самых близких его людей и заместителем по партии и правительству. Бакра убрали очень быстро. Через десять дней Саддам Хусейн в лучших традициях подобных историй объявил о раскрытии заговора, в котором приняло участие почти все руководство Ирака, в том числе другой заместитель премьера - А. Хусейн и Генеральный секретарь СРК М. А. Хусейн. Они и еще трое высших чиновников государства были немедленно расстреляны. Саддам Хусейн утвердился у власти.

Правда, по сведениям агентуры Андропова, Саддам Хусейн не собирался идти на разрыв советско-иракских отношений. Более того, молодого сильного лидера арабского мира можно было при случае использовать против многовековых врагов арабов - фарсов, населяющих соседний Иран. Тем более что на юге лежали спорные территории, богатые нефтью. Москва учла это обстоятельство и решила примириться с уходом Бакра.

Знаменитое заседание Политбюро состоялось двадцать четвертого декабря.

Это было даже не заседание в обычном смысле, ибо на нем присутствовало больше половины положенного состава.

Для лидеров великой державы полуколониальный и такой далекий Афганистан был не самой главной проблемой. Они собрались сегодня лишь по настоянию Андропова. Это был, скорее, разговор некоторых руководителей государства, позднее оформленный как решение Политбюро, проведенное опросным путем.

В кабинете Леонида Ильича Брежнева должны были присутствовать: Андропов, Громыко, Кириленко, Косыгин, Суслов, Устинов, Черненко. Из Совета Министров даже не вызвали Тихонова, ставшего членом Политбюро лишь месяц назад, на Пленуме 27 ноября. Не сочли возможным позвонить Кунаеву в Казахстан, Щербицкому на Украину, Романову в Ленинград. Не было заболевшего Пельше.

Подозрительный Гришин, узнавший от Черненко, что у Брежнева собираются члены Политбюро, сам позвонил Генеральному секретарю.

- Мне нужно приехать, Леонид Ильич? - спросил Гришин своим тихим, всегда хорошо поставленным, голосом.

- Зачем? - удивился Брежнев, - занимайся своими делами. Здесь и без тебя народу будет много.

В приемной Брежнева гостей встречал помощник, каждый раз звонивший Черненко, сообщая, кто именно пришел к Генеральному секретарю.

Черненко сразу обратил внимание, что нет членов Политбюро из регионов. Он знал - Брежнев тайно готовит его на роль уже совсем постаревшего, временами просто теряющего координацию Суслова. И на правах секретаря ЦК КПСС и руководителя общим отделом, Константин Устинович знал также, что сегодня будет рассматриваться вопрос по Афганистану. Он понял, что сам состав приглашенных определил Андропов, единственный человек, которого он панически боялся и ненавидел. Увидев, что Гришин так не приехал, Черненко позвонил Брежневу.

- У нас будет международный вопрос, - сказал он своим задыхающимся голосом, - может, пригласить еще Зимянина и Пономарева?

Оба были секретарями ЦК КПСС, курирующими международные вопросы. Но они не были членами Политбюро.

- Только Пономарева, - разрешил Брежнев, - а Зимянина не нужно. Будет Андрей Андреевич, он лучше разбирается в таких вопросах.

Черненко положил трубку и начал собирать бумаги.

Обычно в кабинете Брежнева во главе стола справа и слева садились Суслов и Косыгин. Даже Подгорный, будучи формально руководителем государства, не смел занимать их места, усаживаясь после Косыгина. Рядом с Сусловым всегда сидел Кириленко. Так они разместились и в этот раз. Справа оказались четыре секретаря ЦК КПСС - Суслов, Кириленко, Черненко и Пономарев. Слева сели Косыгин, Громыко, Устинов и Андропов.

Председатель КГБ всегда подчеркнуто скромно садился в конце стола. Не изменил он себе и на этот раз, любезно улыбаясь, он пропустил Громыко и Устинова.

Брежнев не любил долгих заседаний, длинных докладов. Вынужденный часами читать никому не нужные отчеты, он не любил, когда другие долго и много говорили.

Андропов это хорошо знал. Он докладывал коротко - рассказал о зверствах Амина, об убийстве Тараки, о согласии Бабрака Кармаля. По его поручению была подготовлена большая справка Управление "Р" Первого Главного управления КГБ. Управление "Р" занималось вопросами оперативного планирования и анализа. Вместе с 8-м отделом ПГУ, занимавшимся проблемами неарабских стран Ближнего Востока, сотрудники управления составили подробный анализ проникновения в Афганистан вражеской агентуры, включая американскую, китайскую, пакистанскую и иранскую разведки.

Информации было чуть больше, чем обычно, но она производила впечатление. Все молчали, ожидая выступления Громыко.

Обычно очень осторожный, взвешивающий каждое свое слово, министр иностранных дел на этот раз был более красноречив.

Последние провокации сильно разозлили его, а Кэмп-Дэвидская пощечина горела до сих пор.

Громыко выступил за немедленный ввод войск, добавив, что они уже проводили ряд рабочих совещаний вместе с военными и представителями КГБ.

Суслов, знавший об этом от Андропова, не обратил внимания на эти слова. А вот Черненко насторожился. Значит, Громыко, Устинов и Андропов собираются где-то тайком, не поставив в известность общий отдел ЦК КПСС. А где протоколы этих бесед, стенограммы совещаний? У него хватило ума промолчать, не выскакивать со своими обидами. Но с этого дня он перестал доверять Устинову и Громыко, считая их сторонниками Андропова.

Поднявшийся Устинов коротко доложил, что армия готова выполнить свой долг. Он слышал про убийство Тараки и как глубоко порядочный человек презирал Амина, решившего расправиться со своим бывшим руководителем таким варварским способом.

Позднее многие журналисты будут описывать заседание Политбюро как сбор выживших из ума старцев. На самом деле, несмотря на очевидные старческие промахи Брежнева или Суслова, сидевшие сегодня за длинным столом, покрытым зеленым сукном, люди были совсем не теми карикатурными персонажами, которыми их стали позднее изображать.

Устинов доложил о мнении начальника Генерального штаба маршала Огаркова, считавшего, что некоторые части афганской армии могут оказать сопротивление. Андропов резко возразил, заявив, что нынешняя афганская армия просто не способна на подобные действия. Устинов, тем не менее, добросовестно передал все замечания Огаркова, но поддержал решение о вводе войск.

Затем слово попросил Косыгин. Он рассказал о неоднократных просьбах афганского правительства ввести войска. Об этом просил и подлец X. Амин. Об этом просят теперь и афганские товарищи, выступающие против режима Амина. Косыгин не сказал больше ни слова, ни "за" ни "против", и это очень не понравилось Андропову.

Неожиданно вмешался "главный идеолог" страны Михаил Суслов. Он потребовал немедленного ввода войск. В отличие от более реалистичных прагматиков Андропова, Громыко, Косыгина, Устинова, он жил еще вчерашними романтико-революционными воспоминаниями. Революция в Афганистане была под угрозой. Убит лидер страны. Этого одного было достаточно, чтобы Суслов выступил решительно "за".

Андропов понял, что более никто не выступит против. Это уже невозможно. Сразу высказались Кириленко и Черненко. Разумеется, они были "за". Молчавший Пономарев был "за" вторжение еще до самого Андропова одним из первых в ЦК КПСС, призывая ввести войска. Он считал, что социализм в Афганистане находится в серьезной опасности.

Брежнев слушал молча. Он любил армию, гордился ею, справедливо считая, что мощь государства определяется и степенью боеспособности армии. Но человек по натуре мирный, он действительно не любил войну, не любил крови, сражений, несчастий, катастроф. Насмотревшийся на войну в сороковые годы, он искренне считал, что делает все, чтобы война вновь не повторилась. Правда, он дал согласие на ввод танков в Чехословакию в шестьдесят восьмом. Но тогда была "явная угроза" делу социализма в этой стране. А эти понятия были для него священны.

Так и теперь. С одной стороны нужно было отстаивать геополитические интересы великой державы, и это было самое важное обстоятельство. С другой стороны, революция в Афганистане, о которой они столько говорили, явно буксовала. Более того, была прямая угроза ее завоеваниям, как сумели убедить Брежнева. И, наконец, он просто симпатизировал убитому Тараки, так подло преданному его заместителем. Сам Брежнев, правда, забыл, что в свое время он тоже "сдал" своего руководителя - Никиту Хрущева. Но, в отличие от Амина, он его не убивал.

Все было решено. Брежнев поручил Черненко готовить решение Политбюро. На следующий день осторожный Громыко все-таки зашел к Брежневу.

Батальоны и полки уже грузились в самолеты.

- Леонид Ильич, - попросил министр иностранных дел, - не стоит ли решение о вводе наших войск оформить как-то по государственной линии?*

Брежнев молчал. Долго молчал.

Потом поднял телефонную трубку.

- Михаил Андреевич, - попросил он Суслова, - зайди ко мне. Есть нужда посоветоваться.

Пока Суслов не появился, Брежнев спросил:

- Думаешь, будут осложнения?

- Все может быть, - уклонился от прямого ответа Громыко.

Без доклада вошел Суслов.

- Добрый день, - отрывисто бросил он Громыко, усаживаясь за стол.

Брежнев коротко рассказал ему о просьбе Громыко, добавив:

- В сложившейся остановке, видимо, нужно принимать решение срочно - либо игнорировать обращение афганцев с просьбой о помощи, либо спасать народную власть.

- Обращение будет? - спросил Суслов.

- Андропов обещал, - ответил Брежнев.

- У нас с Афганистаном уже имеется договор, - медленно произнес Суслов, - и надо обязательства по нему выполнять быстро, раз мы так решили. Андропов и Устинов настаивают. А на ЦК обсудим позднее. Это не так спешно.

На следующий день началось вторжение...

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

VII

- Нужно продумать маршрут и снаряжение группы, - задумчиво произнес Асанов, - там очень трудный, горный район.

- Ты еще не назвал своих людей, - напомнил Орлов.

Асанов подвинул к себе лист бумаги. Взял ручку.

- Номер первый - майор Машков. Воевал в Афганистане, Таджикистане, Абхазии. Хорошо ориентируется, имеет опыт общения с местным населением, владеет языком. Как командир группы прикрытия будет очень полезен.

- Согласен, - Затонский поставил цифру три.

- Следующий капитан Борзунов. Очень опытный, жесткий, прагматичный офицер. Когда нужно, вытянет операцию на своих нервах. Отличный стрелок. В горах просто незаменим. Выносливый, храбрый, злой.

- А почему злой? - спросил Орлов.

- Это ты у него спросишь, - пожал плечами Асанов, - просто даю ему характеристику.

- Следующий, - попросил Затонский.

- Старший лейтенант Чутов. Надежный, внимательный, выдержанный. Зону сегодня прошел впереди группы и показал себя совсем неплохо. Правда, не знает языков, но для группы прикрытия вполне подойдет.

- Раз вы так считаете - согласен. Дальше.

- Еще двое офицеров для связи с местным населением. Подполковник Рахимов - казах, знает языки, легко сойдет за местного и капитан Чон Дин. Он кореец из Сибири. Знает китайский, корейский, киргизский языки. Очень хорошо подготовлен физически, увлекается разными восточными единоборствами. Он легко сойдет за кого угодно, только не за русского шпиона. После развала СССР в Афганистане считают, что все российские офицеры должны быть светловолосыми.

- Итого семь. По-вашему, достаточно? - уточнил Затонский.

- Думаю, да. В процесс подготовки выясним, кто нужен еще, какой из специалистов необходим. Пока все.

- Не все, - возразил Затонский, - вы еще не знаете главного.

Асанов напрягся, словно предчувствуя недоброе.

- Полковник Кречетов не случайно попал в плен. Он сознательно сдался афганцам.

- Кречетов? Быть этого не может, - упрямо возразил внезапно пересохшими губами Асанов, - он настоящий патриот, хороший разведчик...

Затонский загадочно улыбнулся.

- Вы его нарочно подставили, - понял Асанов.

Затонский кивнул головой.

Даже здесь, в самом охраняемом и засекреченном центре военной разведки генерал не хотел говорить лишнего.

- Это была часть спланированной операции, - пояснил Орлов уже понявшему все Асанову.

- Значит, Кречетов попал в плен не случайно, - подумал Акбар, - но почему тогда формируют группу по его спасению?

- А эта группа? - спросил он.

- Вы воевали в Афганистане, - Затонский даже говорить стал тише, будто за дверью могли подслушать, - знаете, что такое группа прикрытия. И сами формировали особые группы, чтобы они отвлекали внимание моджахедов, пока другая, более мобильная группа прорывалась в нужном направлении.

- Вы хотите сказать, что все это блеф? Группа не пойдет спасать Кречетова?

- Пойдет. Но не спасет, - коротко пояснил Затонский, - просто прорыв будет на другом направлении.

- Вы формируете еще одну группу? - по-прежнему не понимал Асанов.

- Вы рассуждаете как военный разведчик, - мягко заметил Затонский, - не обижайтесь. У нас совсем другие задачи и специфика. Нам важно, чтобы Кречетов закрепился в Афганистане, у Нуруллы, чтобы остался там. А группа, которую мы сейчас формируем, действительно пойдет по указанному маршруту, чтобы спасти Кречетова. Но спасти его, вытащить его оттуда группа не сможет. Это просто не в ее силах, да и не нужно.

- Кречетов должен остаться в Афганистане, - еще раз твердо сказал Затонский, - а группа лишь подчеркнет важность персоны Кречетова, чтобы усилить к нему интерес, и заодно подтвердить его алиби.

- Значит, они просто будут имитировать активность? - постарался понять генерал Асанов.

- Они будут стараться изо всех сил. Иначе нам просто не поверят. Но у них ничего не выйдет.

- Что с ними будет?

- Они постараются вернуться обратно.

- Не выполнив задания, товарищ генерал, мои люди не возвращаются обратно.

- У них ничего не выйдет, - Затонский начал нервничать.

- Вы не хотите, чтобы у них вышло, - уточнил Асанов.

- Да, мы не хотим, чтобы у них что-нибудь получилось, - очень четко ответил Затонский.

- Теперь вы, наконец, расставили все точки. Значит, мои ребята смертники?

- Мы на войне, Акбар, - строго ответил вместо Затонского генерал Орлов, - здесь не нужно разводить разные церемонии. Полковник в плену, враг должен поверить, что он случайно попал в плен. Для этого мы посылаем совместную группу. Что тебе не понятно?

- Но ребята обречены. Вы, наверняка, не дадите им ни одного шанса, - взорвался Акбар, - может, даже заранее предупредите Нуруллу, чтобы он устроил засаду. Я прав?

Затонский молчал. Орлов, коротко выругавшись, полез за сигаретами.

- Говорите, - громче произнес Асанов.

- Не кричите, - устало отмахнулся Затонский, - мне тоже жаль ребят. Вы же воевали, знаете, как бывает. Чтобы спасти полк, жертвуют ротой. Чтобы вывести батальон, подставляют взвод. Задание у Кречетова очень важное. Настолько важное, что им занимается лично Евгений Максимович Примаков. До сегодняшнего дня о нем знали пять-шесть человек. Теперь знаете и вы. В военной разведке об этой операции знаете только вы двое.

- Понимаю, - Асанов расстегнул воротник. - А я старый осел давал вам лучших людей.

- Так и должно быть. Они должны стараться изо всех сил. Иначе нам не поверят. Лучшие офицеры должны пойти на это задание. Уйти по нашему маршруту.

- Уйти и не вернуться, - тихо произнес Асанов, - поздравляю вас, генерал, вы хорошо планируете свои операции, на крови.

Затонский побледнел.

- Если бы понадобилось, чтобы пошел я, можете не сомневаться в моем выборе, - сказал он.

- А я и не сомневаюсь, - мрачно ответил Асанов, - простите, думаю вслух. Вам нужно сыграть с Нуруллой и его людьми. Сыграть так, чтобы они поверили в нашей заинтересованности вытащить оттуда Кречетова любой ценой. Это я понимаю. Но и ребят своих мне терять жалко. Здесь нужно очень тонко сыграть, чтобы и поверили, и группу не уничтожили.

- Так не бывает, - заметил Орлов.

- Так будет, - Асанов вздохнул, - меня в Афганистане знали все. Даже "Барсом" называли.

- Об этом мне известно, - Затонский не мог понять, о чем думает генерал.

- Поэтому идеальным командиром группы буду я сам. Тогда не только Нурулла, но и любой афганец поверит, что Кречетов для нас важнее всех ценностей на свете.

Наступило молчание.

- С ума сошел, - грохнул, наконец, кулаком по столу Орлов, - героя разыгрывать решил! Не пущу! Кончай дурака валять!

- Подождите, товарищ генерал, - задумался Затонский, - вы знаете, Акбар Алиевич, это просто здорово. Мы об этом даже не подумали.

- И думать не смейте, - бушевал Орлов, - тоже мне Рэмбо нашелся. Может, еще один отправишься?

- Одному скучно, неинтересно, - после принятия решения все встало на свои места.

- Не пущу, - закричал Орлов, - хватит, навоевался. А если тебя захватят в плен? Какой позор! Генерал ГРУ в плену у моджахедов. Опозоримся на весь мир. А потом я должен посылать еще один полк, чтобы тебя выручить?

- Ты же знаешь, я в плен не попаду, - ответил Асанов, - скорее меня убьют.

- Спасибо, утешил. Выбрось все это из головы. Группа пойдет без тебя.

- И все погибнут?

- Это не твое дело. У них будет своя задача.

- Уйти и не вернуться, - снова повторил Асанов, - нет такой задачи. Нельзя отправлять людей на смерть, даже на войне, даже во имя самой великой задачи. Я пойду с ними и постараюсь вернуться.

- Это интересное предложение, - кивнул Затонский, - но я должен согласовать вопрос с моим руководством. Думаю, вы просчитали все варианты. Это маршрут смертников, где шансов нет вообще. Ни единого. Можно только остаться в живых. Да и то очень проблематично.

- Звоните в Москву, - вместо ответа потребовал генерал Асанов.

- Слушай, Акбар, - очень серьезно сказал вдруг Орлов, - это не шутки. У нас есть сведений. Нурулла связан с ЦРУ. Против тебя будут все - наша разведка, американская, афганские моджахеды. Все. Ты идешь на задание, которое нельзя выполнять. Не нужно выполнить. Его вредно выполнять. Понимаешь? Если тебе не помешают они, тебе помешаем мы. И вернуться оттуда живым просто невозможно.

- Понимаю. Но ты просчитай все плюсы моего участия. Даже, если группа не будет вести активных действий, одно мое имя подтвердит всем, как серьезно мы настроены. Генерала не пошлют на заведомо ненужную и абсолютно неперспективную операцию. Ребятам нужно будет доказывать алиби Кречетова своей кровью. А я могу обойтись только своим именем. Разве это не входит в ваши планы, генерал Затонский?

- Входит, - согласился Затонский, - это был бы идеальный вариант. Ваше имя гремело по всей стране. Я помню операцию у Кохсана, когда вы перебили всю банду. Указ о присвоении вам звания Героя Советского Союза зачитывался во всех подразделениях сороковой армии.

- Когда это было? - Асанов поднялся, - пойдем знакомиться с нашими кандидатами.

VIII

Еще за два месяца до вторжения, Управление "С", занимающееся нелегалами, приняло решение о командировке своего агента в Кабул. Этим агентом был азербайджанец, специалист по Афганистану, прекрасно владеющий языками, подполковник Михаил Талыбов. Он работал в Афганистане еще при прежнем режиме и хорошо знал Кабул. С помощью советников из посольства СССР, он как местный житель из Кандагара был устроен на должность повара в президентском дворце самого Амина. Нарыв назрел. В решающий момент Талыбов должен был отравить Амина. Позднее предатель О. Гордиевский, работавший резидентом КГБ в Англии и бежавший на Запад, назовет в своей книге имя азербайджанца, работавшего шеф-поваром во дворце Амина. Но, как обычно, соврет, ибо Михаил Талыбов, как пишет О. Гордиевский, просто не может быть азербайджанцем. Это подполковник Михаил Талыбов, чье имя мы впервые, пишем правильно.

Как и всякий восточный деспот X. Амин был очень осторожен, часто проверяя подаваемую ему еду и напитки. Постепенно другие повара убирались из кухни, и вскоре любимцем Амина стал Талыбов.

В ночь на 25 декабря при полном согласии афганского правительства Амина началась переброска советских войск в Афганистан. Десантные группы прибывали вместе с тяжелой техникой. Разгрузка в аэропорту шла спокойно.

26 декабря вечером в Кабул прилетела группа "Альфа", готовая взять штурмом президентский дворец.

Продолжала прибывать бронетехника.

Утром 27 декабря вечером из Балашихинского центра подготовки разведчиков прилетела специальная группа сотрудников 8-го отдела и Управления "Т" под руководством полковника Бояринова.

Почти одновременно на дорогу Кабул-Чарикар был выброшен десант особой группы КГБ СССР "Октава", подчинявшейся лично Председателю КГБ.

На государственной границе были сосредоточены ударные дивизии 40-й армии, готовые перейти реку Пяндж.

Талыбов получил задание на сигнал "Ч".

В три часа дня группа Бояринова начала переодеваться в афганскую форму.

В шесть вечера в Кабул с севера вошли сотрудники группы "Октава", продвигавшиеся к президентскому дворцу.

В семь часов вечера группа "Альфа" в аэропорту Кабула начала разгрузку. Бронетехника с шумом стада разворачиваться в сторону города.

В восемь часов вечера из Москвы вылетел самолет с Бабраком Кармалем на борту. По конфиденциальной договоренности его должен был встречать в Кабуле бывший член его фракции, один из заместителей министра иностранных дел Афганистана Ш. М. Дост, уже давший согласие на сотрудничество с Б. Кармалем.

В девять вечера колонна грузовиков, танков, БМП вышла из аэропорта. Впереди на трех БМП с афганскими опознавательными знаками ехала группа полковника Бояринова.

В девять вечера Талыбов подал плов-сабси, умело приготовленный с мясом и зеленью и обильно политый ядом.

В девять тридцать колонну останавливают афганские патрули. Они требуют разрешения на проезд такого количества бронетехники в центр города.

В девять тридцать Хафизулла Амин лишь, начав ужин, чувствует себя очень плохо. Срочно вызван врач из советского посольства, местным эскулапам диктатор давно не доверяет.

В девять сорок к КПП, ведущему в центр города, подтягиваются две полицейские машины и несколько солдат афганской армии, патрулирующих дорогу.

В девять сорок пять по приказу Бояринова группа открывает огонь на поражение. Сняв шлагбаум, уничтожив афганские посты, группа открывает дорогу колонне десантников и группе "Альфа".

В десять часов вечера прибывший врач из советского посольства делает промывание, укол, пытаясь спасти Амина.

В десять часов группа "Октава" находится уже в парке дворцового ансамбля.

В десять часов, почти не встречая сопротивления, советские войска вступают в город.

В десять тридцать Амин приходит в себя и засыпает в комнате. Советский врач остается рядом с ним.

В десять тридцать группа Бояринова появляется у дворца X.Амина. По приказу полковника начинается методичная "смена караула", убираются дежурные у ворот посты.

В одиннадцать часов ворота вздрогнули от сильного взрыва. Группа Бояринова пошла на штурм здания. Группа "Альфа" блокирует дворец, не выпуская никого. Не понимающие, в чем дело, охранники Амина гибнут под пулями офицеров Бояринова.

Амин, услышавший выстрелы, бросается бежать из своей спальни. Ворвавшиеся в его покои люди Бояринова убивают двух адъютантов, помощника, любовницу, советского врача и сотрудника посольства СССР. Группа "Альфа" идет на штурм всего дворцового комплекса. Все афганцы внутри здания подлежат уничтожению.

Группа "Октава" уже в советской военной форме проходит через кухню во дворец.

Группа Бояринова никак не может найти X. Амина, несмотря на отчаянные поиски. В это время афганский диктатор успевает сбежать вниз вместе с еще одним адъютантом.

С верхнего, последнего этажа есть специальный ход - узкая лестница - в гараж.

Группа "Альфа" уже заканчивает боевые действия. Почти все оборонявшиеся погибли. Пленных не берут.

Появившиеся внизу, у входа в гараж, Амин и его адъютант замечены группой "Октава". По приказу командира группы полковника Гогоберидзе майор Козлов убивает X. Амина и его адъютанта.

Следом появляются офицеры группы Бояринова, одетые в афганскую одежду. Их преследуют сотрудники "Альфы".

Самолет с Бабраком Кармалем садится на полчаса в Ташкенте и, заправившись, почти сразу взлетает, взяв курс на Кабул.

Оказавшись между двумя группами - "Альфой" и "Октавой" - сотрудники Бояринова перебиты все до одного. Убит и сам полковник Бояринов. По категорическому приказу Андропова пленных не берут.

Передается обращение Бабрака Кармаля о переходе всей власти в стране в руки нового революционного командования. По досадной случайности еще не взято кабульское радио, продолжающее работать в прежнем режиме. Весь мир слышит слова нового афганского лидера передаваемые... из Советского Союза.

В пять часов утра группа "Октава" покидает Кабул. Группа "Альфа" методично осматривает комнаты дворца, ожидая приезда Бабрака Кармаля.

В семь часов утра советские дивизии переходят реку Пяндж.

В девять часов утра Бабрак Кармаль уже по кабульскому радио обращается ко всему народу, передавая сообщение о новой власти в стране, о его просьбе к СССР ввести войска, о "справедливой казни агента американского империализма Хафизуллы Амина, казненного по решению революционного трибунала". В десять часов утра не пострадавший в ночной перестрелке Михаил Талыбов подает завтрак новому лидеру Афганистана. Через несколько дней во главе новой службы безопасности будет поставлен тридцатидвухлетний Мухаммед Наджибулла.

10 января в Индии в результате новых выборов к власти триумфально вернется Индира Ганди и ее партия ИНК(И).

Но мир дрогнул. Никакие соображения геополитики и пролетарского интернационализма не проходят.

Срочно собранная сессия ООН осудит вторжение СССР в Афганистан. В поддержку Советского Союза выступят лишь явные сателлиты и союзники - Болгария, Монголия, Куба, сам Афганистан, Украина, Белоруссия... Всего восемнадцать стран. Остальные, так или иначе, осудят эту интервенцию.

Сегодня, спустя много лет, анализируя события декабря семьдесят девятого, понимаешь, что в мире, где существовало равновесие страха ядерного уничтожения, такие интервенции были способом выживания двух сверхдержав и способом существования двух систем. Но если Советский Союз виноват в агрессии против Афганистана, то не меньше виноваты и США, осуществившие подобную акцию в отношении Гренады.

История вообще не знает однозначных ответов "виновен" или "не виновен". Советские лидеры конца семидесятых были убеждены, что защищают дело социализма во всем мире. Можно оспаривать это утверждение, но геополитические реальности остаются. Они просто видны на карте.

Спустя пятнадцать лет уже новая Россия будет посылать своих сыновей в Таджикистан. И снова сомнения будут мучить всех - нужно или не нужно, "виновен" - "не виновен".

И опять, отбросив всякие разговоры о социализме и капитализме, Россия будет отстаивать свое геополитическое положение в этом мире, свои приоритеты, по-своему понимаемые и трактуемые.

Такова история. Ее можно не принимать, но нужно понимать, ясно представляя, что афганская война была трагедией сразу двух народов - афганского и советского. Как, впрочем, любая война в этом неспокойном мире.

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

IX

- Мы получили подтверждение, - генерал Орлов старался скрыть свое раздражение, - тебе разрешают участвовать в этой операции. Говорят, сам Примаков звонил в Министерство обороны.

- Для нас это очень важно, - кивнул Затонский, - само имя легендарного "Барса" придает нашей операции совсем другой акцент. По существу вы спасли свою группу, еще не дойдя до места назначения. С вами им нужна будет лишь демонстрация намерений, без вас они должны были доказывать свое стремление вытащить Кречетова как-то более существенно.

Они стояли на полигоне, где офицеры ГРУ отрабатывали зачеты по стрельбе. Асанов молча слушал обоих гостей, продолжая наблюдать за результатами своих подопечных.

На огневой линии, были Борзунов и Машков. Первый отстрелялся почти идеально, как снайпер, результаты второго были значительно хуже.

- Второму номеру, - недовольно сказал в микрофон генерал Асанов на весь полигон, - повторите все заново. Очень низкий результат.

Машков, ничем не выдав своего огорчения, вернулся на огневой рубеж.

- Разве? - удивился Затонский, посмотрев в бинокль, - по-моему, совсем неплохие результаты.

- Для офицера, сидящего в штабе, да. А он пойдет с нами в поход. Там от одного сантиметра зависит жизнь всей группы. Если не уберет врага первым выстрелом, тот успеет выстрелить в ответ, и тогда все. В лучшем случае будет труп.

- Почему в лучшем? - не понял Затонский.

- В худшем будет раненый, которого придется тащить на себе, - пояснил Асанов.

- У вас своя специфика, - признался Затонский, - наши люди все-таки меньше работают с оружием. Для наших применение оружия это почти провал. Больше ориентируемся на интеллект.

- Только не в Афганистане, - возразил Асанов, - там уже шестнадцать лет идет война. Выросло целое поколение, привыкшее к грохоту снарядов. Многие дети не умеют читать, но знают, как собрать автомат.

- Я помню, - кивнул Затонский, - но все равно наши люди имеют несколько другую специфику.

Асанов промолчал. На огневую позицию вышли одетые в маскировочные халаты двое сотрудников Затонского.

У женщины были собраны волосы под беретом. Они начали стрельбу. Все трое внимательно следили за результатами офицеров СВР. Падерина стреляла блестяще, как лучшие курсанты Асанова. Он долго смотрел на результаты, затем опустил бинокль.

- Вот видите, генерал, вы напрасно обижаете своих людей. Стрелять они умеют.

- Я не говорил, что они не умеют, - отозвался польщенный Затонский, - я говорил, что им нужно пользоваться оружием как можно реже.

На позицию вернулся Машков. Он был вместе с Чутовым. На этот раз Машков стрелял намного лучше. А Чутов дважды умудрился вообще промазать.

- Первый номер, - рявкнул в микрофон разгневанный Акбар, - срочно ко мне. Второй номер - неплохо.

- Что с ним случилось? - спросил раздосадованный Орлов. Ему тоже было неприятно видеть, как плохо стреляет офицер ГРУ.

- Не знаю. Он сегодня словно не в себе. Таких результатов у него никогда не было. Вчера проходили дважды зону. Все было нормально, - ответил Асанов, - может, устал? Переутомился?

В комнату наблюдателей вошел Чутов.

- Прибыл по вашему указанию, - на полигоне ГРУ не принято было представляться или говорить свое воинское звание.

- Что с вами случилось? - обратился к Чутову на "вы" генерал Асанов.

Старший лейтенант понял, что генерал рассержен.

- Простите, товарищ начальник курсов, - пробормотал он устало.

- Что случилось? - переспросил Асанов.

Чутов молчал.

- Можете говорить в присутствии этих товарищей, - показав на Орлова и Затонского, разрешил Асанов.

Старший лейтенант по-прежнему молчал. Только старался не смотреть своими опухшими покрасневшими глазами в лицо генералу.

- Руки, - крикнул вдруг Орлов, - покажите руки.

Чутов, недоумевая, поднял чуть трясущиеся руки.

- Все ясно, пил, мерзавец, - загрохотал Орлов, - пойдешь под трибунал, мать твою. И это лучший офицер. Таких людей, Акбар, ты еще можешь рекомендовать?

Асанов молча смотрел на Чутова.

- В чем дело? - мягко спросил он.

Старший лейтенант молча закусил губы. Его немного трясло, словно в лихорадке.

- Вы больны? - спросил Асанов.

- Нет, - вытянулся Чутов, - разрешите повторить стрельбу.

- Не разрешаю. Идите в свою комнату. Потом поговорим.

Чутов не успел выйти, как в комнату вошел майор Машков.

- Разрешите?

- В чем дело? - Асанову начали надоедать сегодняшние сюрпризы его сотрудников.

- Разрешите поговорить с вами лично, - попросил Машков.

- Говорите здесь, - все-таки Асанов разозлился.

- Товарищ генерал! Прошу представить старшему лейтенанту Чутову недельный отпуск.

- Что? - не выдержал Орлов, - еще адвокатов нам не хватало. Развели бардак, понимаешь.

- Говорите, - Асанов уже понял, что случилось нечто серьезное.

- Сегодня ночью у старшего лейтенанта Чутова умерла жена в больнице, во время операции. Двое детей остались дома одни. Их взяла соседка, Акбар Алиевич, - очень тихо сказал Машков.

В комнате наступило молчание.

Орлов крякнул от неожиданности.

- Почему вы сразу не рассказали? - покачал головой Асанов.

- Я подал рапорт, товарищ генерал. Он у вас в кабинете, - ответил Чутов.

- Недели не хватит, - вздохнул Асанов, - даю вам один месяц. У вас есть, кому оставить детей?

- Нет, товарищ генерал. Мы с женой детдомовские, - немного виновато ответил Чутов, - наверно, подам рапорт об увольнении.

- Идите, Чутов, - отпустил его генерал, - Машков, вы останьтесь.

- Стойте, - приказал Орлов и, помолчав, негромко попросил:

- Извините меня, старший лейтенант, я не знал.

Чутов кивнул головой.

Когда за ним закрылась дверь, Орлов с досады ударил кулаком по столу.

- Вот парень, кремень. И ведь не говорил ничего.

- Машков, нужно помочь ему, - предложил генерал, - по-нашему обычаю.

- Взять вещмешок? - спросил Машков.

- Да.

Это был обычай, свято соблюдавшийся в элитарных группах военной разведки. В случае гибели товарища остальные собирали деньги для его семьи. При этом приносился вещмешок, и каждый бросал туда деньги. С таким расчетом, чтобы не было видно, кто сколько дал. Считалось, что каждый дает в меру своих возможностей.

- Подождите, - остановил Машкова генерал Орлов, доставая из кармана все деньги, какие у него были. Зажав их в пятерню, он подошел к майору.

- Для его детей.

Затонский вытащил бумажник, достал деньги,

- От меня тоже.

Асанов кивнул Машкову.

- Зайдешь ко мне вечером. Оставь вещмешок в столовой, пусть ребята видят.

- Сделаю, товарищ генерал.

После ухода Машкова все долго молчали.

- Люди у вас отличные, - заметил Затонский, - и обычаи хорошие.

- Нужно будет заменять Чутова, - задумчиво произнес Асанов, - искать ему срочную замену.

- Не нужно, - возразил Затонский.- Из Москвы к нам завтра приедут еще два сотрудника, Семенов и Елагин. Они оба альпинисты, мастера спорта. Передаются вам для помощи в горах, во время перехода. Итого вас будет девять человек.

- Аналитики уже работают? - поинтересовался Орлов.

- И наши, и специалисты СВР, - пояснил Асанов, - у москвичей есть очень интересные наработки, думаю, они нам пригодятся.

- Нужно форсировать отправку группы, - Затонский посмотрел на полигон, где появились Рахимов и Чон Дин, - у нас очень мало времени. Через три дня вам нужно отправляться. Вы, генерал, все-таки очень храбрый человек.

X

Колонны танков, перейдя государственную границу, двигались в сторону Кабула по основной магистрали: Кундуз - Баглан - Чарикар - Кабул.

Сороковая армия входила в состав Туркестанского военного округа. Несколько усиленная за счет соседних округов армия, перешедшая границу, насчитывала более восьмидесяти тысяч солдат и офицеров. Позднее ее численность выросла и перевалила за сто тысяч.

Зима восьмидесятого в Афганистане выдалась спокойной, без привычных ветров и ураганов. Советские полки, получившие первоначальную задачу встать гарнизонами по всем крупнейшим городам страны, выполнили поставленную задачу довольно легко.

Все-таки прав оказался Андропов, а не Огарков. Афганская армия не оказывала во время вторжения почти никакого сопротивления. Деморализованная переворотом Амина и последующим заявлением Кармаля, запутавшаяся в громких социалистических лозунгах, не понимавшая целей и задач советского вторжения, афганская армия покорно приняла вторжение "шурави" - советов, как потом стали называть советские войска. Население тоже не оказывало большого сопротивления.

Неграмотные крестьяне и кочевники не совсем понимали, что нужно чужим танкам в их спокойной стране. Многие южные племена, мигрирующие по афгано-пакистанской границе, вообще не особенно интересовало, кто стоит у власти в Кабуле, какой режим, какие лозунги. Они вели достаточно автономный образ жизни, лишь формально подчиняясь центральной власти. В пустынях Регистана или Гармсера вместо законов применяли обычаи, зачастую основанные на нормах Корана и житейской логики.

Но изменение ситуации афганцы почувствовали почти сразу. Через пять дней после вторжения советские войска вошли в Кандагар и двинулись на юг перекрывать границу, якобы от вмешательства извне. Сама утопичность этой идеи стала ясна уже в первые дни после вторжения. На многих участках южной границы вообще не было обозначений. Даже местные жители не всегда могли точно определить, где находится пакистанская сторона, а где афганская. В горах, на северо-востоке, устанавливать пограничные посты было просто невозможно.

Конечно, можно было потратить десятки миллиардов рублей и, в конце концов, оборудовать всю, или почти всю границу Афганистана. Но если учесть, что территория этого государства была больше любой страны Европы, а общая протяженность границ трудно поддавалась учету и примерно равнялась длине всех южных границ Советского Союза, задача становилась не просто сложной, а невозможной.

Не все спокойно было и вокруг Афганистана. Еще 9 января Совет Безопасности принимает решение о созыве 6-й чрезвычайной специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Ассамблея, собравшаяся уже на следующий день и заседавшая пять дней, рассматривает вопрос об агрессии Советского Союза в Афганистане. Все ссылки советской стороны на договор 1978 года о дружбе и сотрудничестве вызывают просто дружный смех делегатов, знающих о привезенном из Чехословакии Бабраке Кармале, просившем на следующий день после вторжения ввести советские войска.

14 января после детального обсуждения вопроса сессия 104 голосами принимает резолюцию, в которой призывает "полностью вывести иностранные войска из Афганистана". Проект резолюции внесен сразу семнадцатью странами, в том числе Пакистаном, понимающим, как нелегко иметь под боком советскую армию, и Египтом, разорвавшим после Кэмп-Дэвида почти все советско-египетские отношения.

Даже, несмотря на такое единодушное внешнее осуждение, восемнадцать стран все-таки воздерживаются. Пример подает Финляндия, Президент которой, Урхо Кекконен, просто не желает портить отношения со своим великим соседом.

Еще восемнадцать стран голосуют против резолюций. Это самые близкие союзники, по существу сателлиты империи. Стоит вспомнить их поименно, чтобы понять, насколько резко мир был поделен на две части. Это СССР, Украина, Белоруссия, Куба, Польша, Венгрия, ГДР, Румыния, Болгария, Вьетнам, Чехословакия, Лаос, Мозамбик, Ангола, Эфиопия, НДРЙ, сам Афганистан и, наконец, Гренада. Американцы запомнят это голосование и уже при Рейгане показательно накажут маленький стотысячный народ, совершив агрессию против страны, занимающей всего 344 квадратных километра.

Хотя логика в действиях Рейгана будет отчетливо просматриваться. Если можно СССР, почему нельзя нам? Мир был подобно улице, поделенной на две враждующие банды, каждая из которых устанавливала свои собственные правила игры на своей территории.

В самих Соединенных Штатах Президент Картер, теряющий очки в погоне на очередных президентских гонках, вынужден занять жесткую, почтя агрессивную позицию. Захваченные американские заложники в Иране и вторжение советских войск в Афганистан превращает огромный регион в зону антиамериканского действия.

Здесь уже не до риторики. А выступающий с крайне правых позиций кандидат республиканцев Рональд Рейган ставит это в вину администрации демократов.

В марте спохватившийся Президиум Революционного Совета Афганистана, наконец, ратифицирует ввод советских войск, словно в насмешку подтверждая их легитимность.

14 мая Бабрак Кармаль выступает с Заявлением о программе политического урегулирования вокруг Афганистана, явно подсказанной ему советниками с севера. Но войны еще нет. Неправда, что с первого дня весь афганский народ поднялся против захватчиков. Первые полтора-два года сонная, мирная, спокойная страна с недоумением и страхом глядела на непонятных "шурави". Да и солдаты вели себя спокойно по отношению к мирному населению, если не считать некоторых мелких стычек.

Самым убедительным примером является тот факт, что сам Бабрак Кармаль приезжает в СССР почти на три недели, разъезжая по стране с 16 октября по 4 ноября 1980 года.

Спустя несколько лет его преемник Наджибулла уже не сможет себе позволить отлучаться на такой длительный срок. Но пока все спокойно. Активисты Народно-демократической партии продолжают обличать духовенство, говорят о социализме, призывают вступать в кооперативы. По совершенно идиотическому предложению кого-то из советских советников (история не сохранила нам имени этого уникального кретина) проводится даже конференция духовенства. Причем по выработанному графику, после конференции молодежи, женщин (в исламской стране! Действительно кретины), представителей сельских кооперативов, даже писателей и журналистов.

Радостный Бабрак Кармаль с восторгом докладывает дорогому Леониду Ильичу при личной встрече об успехах социализма в его стране. А в это время уже проявляют недовольство сельские жители, которых насильно записывают в кооперативы, племенные образования, чьих женщин "избирают на конференции", наконец, духовенство, довольно нейтрально относившееся к событиям декабря 1979 года, и в соответствии с установками социалистического безбожия подвергаемое преследованиям и травле.

Спустя несколько дней после встречи с Брежневым Бабрака Кармаля привозят на юг страны в солнечный Тбилиси. Высокого гостя принимает кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, Первый секретарь ЦК КП Грузии, радушный хозяин и верный друг Эдуард Шеварднадзе. Какие тосты произносятся в этот день, какие здравницы звучат в честь друг друга, как угощают гостя! Надо отметить, сам Шеварднадзе в тот день, 20 октября, пил меньше обычного. На следующий день он вылетел в Москву, где решался вопрос его старого приятеля, еще по комсомолу, Миши Горбачева.

А пока звучали радостные речи в честь приезда дорогих афганских гостей. Ни Бабрак Кармаль и никто из сидевших в этот день за столом людей и не подозревали, что спустя девять лет именно министр иностранных дел Советского Союза, говоривший такие солнечные тосты за дружбу, член Политбюро ЦК КПСС Эдуард Шеварднадзе "сдаст" своих афганских друзей. Но это будет еще через девять лет. А пока довольный Бабрак Кармаль, человек достаточно ничтожный, волею судеб оказавшийся на вершине власти, хвастун, пустомеля и немного авантюрист поднимает бокал с лучшим грузинским вином за здоровье хозяев встречи.

Через три дня Бабрака Кармаля будут принимать уже в Ленинграде. И невзрачный Романов, наводивший гораздо больший ужас на северную столицу империи, чем многие из его однофамильцев, будет так же радушно принимать гостя.

Бабрак Кармаль еще и не подозревает, что в его стране уже зреет, ширится недовольство, он продолжает свое изумительное турне по, империи, убежденный, что ее мощь гарантирует спокойствие и ему самому.

Дорого пришлось заплатить в том году за Афганистан. Нет, еще не было, или почти не было убитых и раненых, еще не началась полномасштабная партизанская война афганцев против своих неверных и "шурави", еще не заговорили пушки.

Но Олимпийские игры 1980 года, которые должны были стать триумфальным фейерверком побед советских спортсменов, своего рода выставкой достижений социалистического спорта и социалистического образа жизни, провалились. Лишь восемьдесят одна страна прислала своих представителей. Не было сильнейших сборных США и ФРГ. Отказались прислать свои делегации многие развивающиеся страны.

Американцы, конечно, тогда сжульничали. Они благополучно провели свою Олимпиаду 13-24 февраля 1980 года в Лейк-Плэсиде, даже не заикнувшись о бойкоте. Олимпиаду выиграла сборная СССР. Американцы оказались на третьем месте, пропустив и сборную ГДР. Но вот после этой Олимпиады они вдруг вспомнили о бойкоте. И решили сорвать удовольствие Советам. Наивные люди. Спустя четыре года, уже при Черненко, советская сборная, в свою очередь, не поедет в Америку на ХХШ Олимпийские игры. У старцев из Политбюро окажется хорошая память.

К концу восьмидесятого советских лидеров гораздо больше Афганистана будет волновать Польша. Внешне удачный опыт вторжения в южную страну и "памятная помощь" Венгрии в пятьдесят шестом и Чехословакии в шестьдесят восьмом, станет своего рода напоминанием о возможности наказания антисоциалистических элементов в Польше. Какой-то электрик Лех Валенса начнет устраивать забастовки, рабочие тысячами начнут выходить из профсоюзов, из партии.

В сентябре по прямому требованию из Москвы 6-й Пленум ЦК ПОРП уберет Э. Герека, слитком либерального и нерешительного, по мнению Москвы, политика. Избранный на его место пятидесятитрехлетний Станислав Каня должен будет наводить порядок в стране. Первое, что сделает Каня, это посетит Советский Союз для получения руководящих указаний.

К тому времени Брежнев совместно с другими членами Политбюро, наконец, уберет строптивого Косыгина, заменив его на своего ставленника, семидесятипятилетнего Николая Тихонова, представляющего так называемую "днепродзержинскую группу" соратников Генерального секретаря.

Наконец 4 ноября 1980 года на пост Президента Соединенных Штатов Америки будет избран Рональд Рейган, буквально разгромивший бесславно ушедшего Джимми Картера. Начнется новая эра в истории Америки.

А Шеварднадзе, конечно, успел прилететь на Октябрьский Пленум ЦК КПСС. Обсуждались скучные доклады Председателя Госплана И. К. Байбакова и министра финансов В. Ф. Гарбузова о проектах плана и бюджета страны на будущий год. В конце Пленума, как всегда, единогласно из кандидатов в члены Политбюро был переведен секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев.

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

XI

Они впервые собрались вместе. Все девять человек. Орлов и Затонский по просьбе Асанова не участвовали в этой первой встрече. Он оглядел свою группу. Все молча ждали его первых слов.

- Прямо мини-Советский Союз, - пошутил генерал, - все нации и народности.

И сразу спало напряжение. Все заулыбались, задвигали стульями.

Собравшиеся впервые внимательно разглядывали друг друга. Самым старшим и опытным после Асанова был подполковник Рахимов.

Генерал знал его уже более десяти лет. Выдержка, собранность, умение быстро принять правильное решение, отличные аналитические способности. Рахимов вполне мог возглавить группу. И может спасти, вывести группу в случае смерти самого Асанова.

Сидевшая в углу подполковник Падерина формально была третьим человеком в группе по своему воинскому званию, хотя Асанов не хотел об этом думать. Она снова распустила свои винные волосы и, хотя сидела в маскировочном костюме, имела вид далеко не походный. Но остричь волосы нельзя - это Асанов знал хорошо.

Первым он представил Рахимова - как своего заместителя. Чуть помедлив, представил Падерину как второго заместителя. От него не укрылось, с каким любопытством глядели на подполковника внешней разведки его офицеры. Третьим заместителем он назвал майора Машкова.

Следующим шел прилетевший вчера майор Константин Семенов. Якут по национальности, Семенов имел характерный разрез глаз и темные волосы, большой, чуть придавленный нос, узкие губы. Небольшого роста, он удивительно мягко передвигался, словно уже находился в горах.

Майор Абдулло Ташмухаммедов говорил по-русски, пожалуй, лучше всех. Он кончал филологический факультет МГУ, а уже затем был взят на работу в разведку из АПН. Вместе с тем он хорошо ориентировался в Афганистане, знал эту страну и провел в ней более пяти лет, работая на стыке афганско-пакистанской границы. Он отвечал за магистральную дорогу Кандагар-Кветта, откуда шло вооружение для моджахедов. Очень части советские штурмовики успевали наносить прицельные бомбовые удары во время передвижения техники, приводя в ужас моджахедов. Те и не подозревали, что узбек Абдулло, скромный владелец лавки в Кандагаре, офицер советского КГБ.

Капитан Альберт Елагин, прилетевший вместе с Семеновым из Москвы, сразу всем понравился своей веселой добродушной улыбкой и открытым характером. Он даже пытался приставать к Падериной, едва войдя в комнату, пока с ужасом не узнал, что она подполковник.

- Первый такой случай в моей жизни, - шептал Елагин под оглушительный смех своих товарищей.

Последним Асанов представил капитанов Борзунова и Чон Дина. Они были чем-то похожи друг на друга, оба невысокие, мобильные, словно выточенные из железа, с неподвижно застывшими лицами, похожие на два спусковых крючка, готовых в любую секунду к выстрелу.

Асанов был прав, когда говорил о мини-стране. Сам он таджик по национальности, имел в составе своей группы казаха Рахимова, корейца Чон Дина, узбека Ташмухаммедова, якута Семенова, полутуркменку Падерину, воронежца Машкова, сибиряка Борзунова и русского Елагина, родившегося в Риге.

Аналитики дали свои подсобные рекомендации с учетом особенностей их группы. Для непосредственных контактов могли выдвигаться пары Рахимов - Чон Дин или Асанов - Семенов. В первом случае обоих офицеров вполне могли принять за живущих в долине киргизов или корейцев, во втором Асанову даже не нужно было притворяться - в северных областях Афганистана жили сотни тысяч таджиков. А Семенов был похож скорее на китайца или киргиза. Для непосредственного контакта в городе или в кишлаке могли уходить уже подготовленные Падерина - Ташмухаммедов. По рекомендации экспертов Машков - Борзунов - Елагин должны были обеспечивать только огневое прикрытие группы, не появляясь при свидетелях. Языками, кроме Асанова, владели Рахимов, Падерина, Ташмухаммедов, Чон Дин. По данным СВР, полковника Кречетова, легко раненного при взятии в плен, держали в лагере Нуруллы, у Зебака. Судя по сообщениям резидента СВР, очевидно знавшего банду Нуруллы, бандиты готовились через две недели перебраться на юг, в Кунар, северо-восточную провинцию страны, с тем, чтобы перейти границу у Асадабада.

Все это Асанов излагал привычным спокойным, чуть глуховатым голосом.

- Нам придется действовать в очень тяжелых условиях, - подчеркнул генерал, - все время в горах, в разряженной местности, на высоте несколько тысяч метров над уровнем моря. С сегодняшнего дня все принимают таблетки, выданные в нашем медицинском центре.

- Все? - спросил Чон Дин. Он чувствовал себя в горах, как дома.

- Все, - кивнул генерал, - без всяких исключений. Наше место высадки - вот эта небольшая долина, между Файзабадом и Джурмом. Придется лететь ночью. Днем парашюты могут быть заметны из соседних кишлаков. Все прыгали с парашютом ночью?

Все молчали.

- Значит, все, - обрадовался генерал, - тогда все в порядке. По реке Кокче мы поднимаемся вверх по течению, огибаем Джурм и идем дальше. Здесь у небольшого селения Лими мы сворачиваем и идем на Зебак. Вот тут дорога очень трудная, придется идти через горный хребет. Это, правда, не сам Гиндукуш, но все-таки почти рядом. Прошедшим, можно сказать, почти гарантируется звание мастера спорта по альпинизму. Выходим к лагерю Нуруллы ориентировочно через три дня. Первыми отправляются Ташмухаммедов - Падерина. Вторая пара - Рахимов - Чон-Дин. Сейчас я вам покажу отработку взаимодействия в лагере Нуруллы.

Он начал чертить схему. Все восемь офицеров внимательно слушали его.

В соседней комнате сидели Затонский и Орлов.

- Как думаете, генерал, - спросил Орлов, - у них есть шансы вернуться?

- Пятьдесят на пятьдесят, - ответил, чуть помолчав, Затонский. И отвернулся. Ему было неприятно. У группы не было и одного шанса из ста. Или вернее был один, в расчете на чудо. Затонский это знал. И знал категорический приказ на участие в группе генерала Асанова. Руководство СВР сочло такой вариант почти идеальным. Затонский знал также, что операция по внедрению полковника Кречетова готовилась почти полтора года. И срывать ее из-за необдуманных действий самого Затонского было нельзя. Успокаивая свою

совесть, генерал старался внушить себе, что это долг офицеров группы

Асанова, что он честно предупредил самого генерала. Но в душе он отлично сознавал, что группа обречена. И генерал Асанов почти смертник. От этого было не по себе, словно он сам предавал своих товарищей.

Орлов, сидевший с ним рядом, уже рассчитывал на успех Асанова. Он знал Акбара много лет и верил в генерала, в его опыт и знание. Понимая, как трудно будет провести всю группу по маршруту и без потерь, он рассчитывал, что основная часть группы все-таки выберется из Афганистана и задание будет выполнено малой кровью.

- После завершения операции, - Асанов старался говорить как можно спокойнее, внимательно вглядываясь в глаза членов своей экспедации, - мы идем мимо Ишкашима и выходим на дорогу Ишкашим - Зебак, где нас будут ждать вертолеты. Предупреждаю, погода может быть нелетной несколько дней, поэтому вполне возможно нам придется прорываться самим. Это еще пять дней. Запасы продуктов выданы с расчетом на десять дней, поэтому если мы сильно задержимся, нужно будет потерпеть. Или немного поголодать. Но это крайний вариант. Думаю, за неделю мы в любом случае должны управиться. Десять дней - максимум, иначе за нами устроят настоящую охоту по всей стране. Вопросы есть?

- Офицер, которого мы идем вытаскивать, ранен тяжело или легко? - спросил Борзунов.

- Хороший вопрос, - подумал Асанов, - если бы мы действительно хотели его вытащить.

- Легко, - ответил генерал, - судя по нашим данным, он вполне может сам передвигаться.

- В банде Нуруллы есть женщины? - спросила вдруг Падерина.

- Не знаю, - изумился генерал, - вот этого не знаю. Хотя, думаю, нет. Разве только семья самого Нуруллы. Там в основном местные жители. Их семьи сидят по кишлакам.

- Какой контингент у Нуруллы? - задал вопрос Рахимов, - Какие люди?

- В основном таджики и узбеки, - генерал успел ознакомиться с подробными справками аналитических отделов СВР и ГРУ.

- Подробные карты горных перевалов нам выдадут? - уточнил Семенов.

- Разумеется. Уже сегодня, через час.

Все замолчали.

- Еще вопросы есть? - спросил генерал, - если нет, тогда приступаем. Ознакомьтесь с документами, справками наших аналитиков, получайте снаряжение, оружие, питание. Все свободны. Подполковник Падерина остается.

Все офицеры, поднявшись, вышли из комнаты. Неслышно захлопнули дверь.

- Вы все-таки хотите участвовать в этой операции? - спросил Асанов.

- Конечно, - изумилась женщина, - а почему вы спрашиваете?

- У нас очень мало шансов. Дорога будет сложной, через горы. Вам придется идти вместе со всеми.

- Это уже второй акт, товарищ генерал. Мне казалось, мы обо всем договорились. Я не девочка, Акбар Алиевич, я много раз видела кровь и смерть, была на войне. Буду идти вместе с вами. Постараюсь выдержать.

- Ладно, - поднялся генерал, - тогда все. Можете быть свободны.

Когда Падерина вышла, он поднял трубку телефона.

- Группа готова вылететь завтра вечером.

XII

В январе восемьдесят первого в Вашингтоне состоялась церемония инаугурации нового Президента США. И почти сразу, на своей первой пресс-конференции новый глава Белого дома заявил, что разрядка была выгодна лишь Советскому Союзу, что коммунисты максимально использовали неготовность демократических стран к подобной жесткой конфронтации. "Они присвоили себе право на любое преступление, ложь и обман, чтобы добиться своих целей", - гневно говорил Рональд Рейган. - Империя зла, - патетически восклицал он, - должна быть уничтожена.

В соответствии с его доктриной в Пакистан для противодействия советской экспансии были посланы тысячи американских советников. Началась усиленная поставка оружия, боеприпасов, техники, окопавшимся в Пакистане еще раньше немногочисленным группам оппозиции.

Всю деятельность в этом направлении координировал лично Государственный секретарь США, отставной генерал Александр Хейг. Рейган, воспитанный в глубоко религиозном духе, добивавшийся всего в жизни исключительно своим упорством и трудолюбием, не понимал и не принимал социалистическую систему, видя главное зло повсюду в безбожных коммунистах. Этот своеобразный парадокс уже много раз проявлялся в истории, когда самым ярким антикоммунистом и консерватором становится человек, вышедший из самых низов общества.

В отличие от благополучных аристократов, ему не свойственен своеобразный комплекс вины за свою сытую жизнь в детстве и страдания других. Как человек, сделавший сам себя, он искренне считает, что счастье индивида находится лишь в его руках, отвергая систему социальных гарантий и социальной помощи. Парадокс заключается еще и в том, что, как правило, вышедшие из люмпенских слоев, политические деятели бывают убежденными консерваторами и антикоммунистами, а отпрыски известных состоятельных, вполне обеспеченных семей, разделяют либеральные, социалистические взгляды, зачастую оказываясь на крайне левых позициях.

В самом Афганистане Бабрак Кармаль продолжал совершать ошибки. В январе восемьдесят первого был принят закон о всеобщей воинской мобилизации. Изумленные миллионы крестьян, веками трудившиеся на своей земле, с ужасом узнали, что теперь должны отдавать своих сыновей на непонятную, не нужную никому из них воинскую службу. В кочующие племена, которые традиционно вообще мало поддерживали связь с правительством, были посланы отряды рекрутов. Население дрогнуло. Оно начало понимать, что этот режим их не совсем устраивает. Тысячи ребят покидали родные кишлаки, уходя дезертирами в горы.

В феврале восемьдесят первого счастливый Бабрак Кармаль возглавляет делегацию Афганистана на XXVI съезде КПСС. Сидя в Президиуме съезда, он еще раз убеждается в правоте своего выбора, решая быстрее, более форсированно вести свой народ по пути социализма. Он отмахивается даже от объективных цифр, стараясь не замечать очевидного. Уже на второй год его правления падает промышленное производство, добыча каменного угля, соли, химических удобрений. Загоняемые в кооперативы крестьяне отказываются работать, не понимая, для чего тогда им раздали землю. Сокращается общая площадь посевных, падает производство хлопка, сахара, растительного масла. В марте восемьдесят первого правительство даже вынуждено отменить задолженность более четырех миллионов людей по земельному налогу, практически каждый третий крестьянин был на грани разорения.

Принимается драконовский "Закон о воде", где в нарушение всех принципов шариата определяется кому, как и сколько платить за использование воды.

Понимая, что его образования и сил явно не хватает, Бабрак Кармаль выдвигает на пост Председателя правительства своего старого соратника и друга Султана Али Кештманда, достаточно опытного, сорокапятилетнего экономиста и бывшего министра планирования.

Но маховик уже раскручен. Тысячи оставшихся без земли крестьян, разорившихся, бежавших от принудительной воинской повинности, становятся опорой оппозиции, благо в оружии и деньгах нет недостатка.

Гнев народа направляет мусульманское духовенство, почти полностью отстраненное от решения национальных проблем. Подстрекаемое с двух сторон, справа из Пакистана и слева из исламского Ирана, мусульманское духовенство объявляет войну неверным.

Это еще не полномасштабная война, которая начнется через полтора-два года. Но это уже партизанские действия против своих отступников и помогающих им, пришедших с севера, таких непонятных "шурави".

В Москве в это время куда больше обеспокоены событиями в Польше. Оппозиционная властям "Солидарность" приобретает невиданный размах, принимает такие формы, что впору говорить о самом существовании социалистического строя в соседней стране. Суслов и Устинов настаивают на военном решении вопроса, но неожиданно Андропов и Громыко проявляют непонятную на первый взгляд гибкость.

Умный Андропов, уже просчитавший все варианты, знает, как мало осталось править Брежневу. Он понимает, что польская авантюра станет катастрофой в Европе, оттолкнет от СССР всех союзников в третьем мире, уже в период его собственного правления. После Афганистана, и без того вызвавшего грандиозный скандал, нельзя вводить войска в соседнюю Польшу. Это будет воспринято во всем мире, как постоянное стремление советской империи решать свои вопросы исключительно с помощью танков, путем военной экспансии. Да и Президент Рейган, далеко не либеральный Картер. Он просто так не смирится с вторжением в Польшу.

Подобные идеи разделяет и Громыко, понимая, как трудно выглядеть миротворцем, смотря на весь мир из танковой щели. Брежнев, который почти не занимается делами в этот последний для себя год, тоже отказывается от силового решения вопроса.

По предложению Политбюро ЦК КПСС в Польше убирают чересчур мягкого, нерешительного Станислава Каня и на его место выдвигают генерала Войцеха Ярузельского, бывшего министра национальной обороны, уже ставшего к тому времени и Председателем Совета Министров страны.

К ноябрю в руках Ярузельского все высшие посты в партии и правительстве. Этому генералу, немного напоминающему другого, чилийского, генерала, также ставшего диктатором, постоянно появляющемуся в черных очках, советские руководители доверяют гораздо больше.

Вопрос стоит однозначно - или Ярузельский вводит военное положение в стране, или в Польшу с трех сторон вторгаются войска стран Варшавского Договора. Третьего не дано.

Нужно отметить, что в отличие от Афганистана, по Польше у Андропова имелось гораздо больше информации. Страна была буквально нашпигована секретными агентами и информаторами КГБ. В самом КГБ, безусловно, обращают внимание на тот факт, что большинство руководителей "Солидарности" - лица, не подходящие по пятому пункту. Евреи Мойзеш Финкельштейн, Яцек Куронь, Адам Михник становятся прекрасными раздражителями для руководства КГБ и КПСС, вполне вписываясь в теорию всемирного сионистского заговора.

Разумеется, сам Андропов эти бредни не разделяет. Он достаточно умен, чтобы не доверять подобным измышлениям. Не изученный до сих пор феномен этого человека, сочетавшего в себе изумительную жестокость и непонятное мягкосердечие, трудно объясним. Юрий Андропов был безусловно выдающимся политиком. В отличие от многих коллег из Политбюро, он прекрасно знал обстановку в стране и во всем мире. Осознавая, какие проблемы стоят перед обществом, Андропов делал все, чтобы как-то изменить, трансформировать общество, не меняя самого базиса.

Позднее многих членов Политбюро будут называть просто фарисеями, закрывающими глаза на реальную жизнь. Эти утверждения далеки от истины. И Брежнев, и Андропов, и их коллеги по Политбюро, во всяком случае, наиболее заметные - Суслов, Косыгин, Громыко, Устинов, Черненко, Пельше, искренне верили в тот путь, который избрала страна в Октябре семнадцатого.

Трудно представить "перестроившихся" Суслова или Устинова, уже в наши дни говорящих о преимуществах капитализма.

Будучи коммунистами, они считали, что это единственно правильный и верный путь для народов всех стран. Можно не соглашаться с их идеалами, но нельзя делать из них фарисеев. И, вводя войска в Афганистан, и продолжая свою политику в Польше, они заботились, прежде всего, о процветании самой империи и защите своих социалистических идеалов. Можно не принимать их взглядов, но понять мотивы, руководившие ими, необходимо. Как необходимо понимать и мотивы консерваторов Рейгана - Тэтчер, столь последовательно борющихся против ложных и опасных, на их взгляд, идей.

Мир, разделенный идеологическим противостоянием на два лагеря, имел свою палитру красок и свои акценты. Сегодня, спустя всего лишь десять-пятнадцать лет, мы начинаем в какой-то мере забывать об этом. В декабре восемьдесят первого Ярузельский вводит, наконец, военное положение в Польше, при этом, конечно, ему помогают и подсказывают советские советники. День был выбран с таким расчетом, что низкая, плотная облачность помешает американским спутникам обнаружить скопление войск и техники у всех крупных польских городов.

Под контроль были взяты границы, аэропорты, вокзалы. Утром тринадцатого разом отключили телефонную связь по всей стране. По разработанной схеме были арестованы почти все руководители "Солидарности". К чести Ярузельского он не опустился до примитивной мести, не разрешил физических репрессий. Были запрещены забастовки, митинги, приостановлена деятельность общественных организаций, профсоюзов. Даже советские инструкторы не ждали подобной четкости и организованности.

Генерал Ярузельский, по существу, спас Польшу от повторения венгерского опыта пятьдесят шестого и чехословацкого шестьдесят восьмого. Он защитил страну от гражданской междоусобицы, сумел не допустить иностранного вмешательства, восстановить порядок в государстве. Пусть полицейский, жандармский, но порядок, когда граждане в большинстве своем чувствуют себя в безопасности, под защитой армии и сил правопорядка. Обыватель торжествует, а разве в любом государстве обыватели не составляют большинство?

В Афганистане осенью уже начались первые бои на юге страны. Еще не вполне оформившиеся, еще неопытные отряды оппозиции предпочитали наносить удары по постам афганской армии, не решаясь вступать в схватки с советскими частями.

В Москве в эти дни широко отмечали семидесятипятилетие выдающегося деятеля Коммунистической партии и Советского государства, международного коммунистического и рабочего движения, пламенного борца за мир и прогресс Леонида Ильича Брежнева!

Уже получивший все, какие можно, награды маразматирующий Генсек стал пятикратным героем, Генералиссимусом, получил орден Победы и даже афганский орден "Солнценера свободы" из рук тоже верного ленинца и борца за мир Бабрака Кармаля.

Апофеоз идиотизма достиг своего пика. Дальше начиналось падение. Стоявший в тесном кругу ближайших соратников Брежнева, Юрий Андропов, привычно улыбаясь, хлопал в ладоши. Глядя, как целуются Брежнев и Суслов, он снова и снова думал о необходимости перемен.

А Суслов еще не знал, что это будет его последний поцелуй в жизни с Брежневым. В январе восемьдесят второго после оглушительного скандала, он скоропостижно скончается, оставив несчастному Генсеку почти риторический вопрос - кто станет преемником Суслова, вторым человеком в партии, а, следовательно, в государстве и по всей империи - Юрий Андропов или Константин Черненко. Первого Брежнев не любил и побаивался, второго любил и всячески поощрял. Но выбрать пришлось первого. К тому времени у Брежнева просто не было других вариантов.

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

XIII

Они начали погрузку в самолет в пятом часу вечера. Сначала укладывались грузы, снаряжение, затем в самолет поднимались по очереди, прощаясь у трапа.

Затонский и Орлов провожали группу в аэропорту. Асанов внимательно наблюдал за погрузкой. Ребята делали все четко и аккуратно. Вместе с ними летели еще несколько десантников для прикрытия в случае обнаружения группы на месте, офицеры из штаба и двое инструкторов. Последний офицер исчез в чреве самолета. Асанов повернулся к Орлову.

- Товарищ генерал, группа погрузилась, разрешите взлет.

- Разрешаю. Удачи тебе, Акбар, - обнял его Орлов.

- Постарайтесь остаться живым, - пожелал на прощание Затонский, крепко пожимая руку. Асанов поднялся в самолет. Хлопнула дверца люка, отделяя пространство самолета от внешнего мира. Взревели моторы. Самолет покатил по бетонной полосе. Асанов, сидевший рядом с Рахимовым, оглядел свою группу. У всех спокойные, сосредоточенные лица. Что-то, смеясь, рассказывает Елагин сидевшему рядом Семенову. Ташмухаммедов внимательно осматривает свой парашют. Чон Дин, прислонившись к спинке скамьи, закрыл глаза. Борзунов, напротив, с интересом разглядывает остальных участников группы. Машков молча слушает разговор Елагина и Семенова. Ему интересно, но он молчит, не вмешивается. Падерина, встретившись взглядом с Асановым, чуть улыбается.

Группа достаточно опытная, боевая. Они могли бы действительно вытащить Кречетова при таком раскладе, - подумалось Асанову. Если бы они шли действительно выручать полковника. Но их задача сложнее - продемонстрировать готовность и сорваться на последнем этапе.

Только чудо могло сохранить жизнь всем членам его группы при таком

задании, и Асанов это хорошо понимал. Но как боевой офицер, он хорошо

понимал и другое. Акция по спасению Кречетова просто необходима для его

закрепления в Афганистане, и, в конечном итоге, для успешного проведения операции российской разведки, ради которой они летят теперь, рискуя не вернуться.

Только генерал Асанов знал все подробности этой операции, и только он один имел право знать, что их полет всего лишь демонстрация силового давления. Заранее обреченная неудачная попытка.

- О чем думаете, Акбар Алиевич? - неожиданно спросил его Рахимов.

- О нашей группе, - честно ответил генерал, - трудный у нас переход.

- С такими ребятами пройдем и этот хребет, - улыбнулся Рахимов, - не в первый раз.

- Меня беспокоят сообщения о людях Нуруллы, - тихо произнес Асанов, - видимо, это не просто бандиты. Они связаны с резидентом ЦРУ в Джелалабаде. А это уже большая политика.

Рахимов молча кивнул, не сказав больше ни слова.

Слышался ровный гул моторов. Асанов поднялся, проходя мимо инструкторов и офицеров, сопровождая в кабину пилотов.

- Как дела ребята? - спросил генерал.

- Сильный боковой ветер на месте прибытия, - ответил один из пилотов, - но, в общем, ничего. В долине будет поспокойнее.

- Когда будем на месте?

- Через сорок минут.

- Вы сразу уходите? - приходилось говорить громче обычного.

- У нас приказ.

- Понимаю. Просто сообщите нам высоту над долиной. Ночью в горах мы можем немного сбиться. Нужна четкая ориентация.

- Конечно, - кивнул командир корабля, - офицер сопровождения вам все расскажет.

- Да, да, я помню, - он не хотел признаваться, что все-таки немного волнуется.

Повернувшись, вышел из кабины, возвращаясь к членам своей группы. Сел на скамью. Некоторые из офицеров, закрыв глаза, дремали, другие просто отдыхали перед прыжком в неизвестность.

Минут через двадцать офицер сопровождения поднялся, проходя в кабину пилотов. Вернулся обратно он почти сразу.

- Скоро будем на месте, - прокричал офицер, - груз спустим на двух парашютах, как и планировали. Идете тремя группами. Первая группа, потом груз, вторая группа, следующий груз и третья группа. Уже знаете, кто за кем?

- Знаем, - ответил за всех Асанов.

- Высота три тысячи метров, - добавил офицер.

В первой группе шли опытные Рахимов, Машков, Борзунов. Во второй - Семенов, Елагин, Чон Дин и, наконец, в третьей сам Асанов, Падерина, Ташмухаммедов. Генерал сам разделил свой маленький отряд на такие группы, справедливо решив, что прыгать будет последним. Самолет начал снижаться.

- Приготовиться, - сказал офицер.

Встали двое инструкторов, еще раз проверяя снаряжение и парашюты. Самолет чуть наклонился.

- Пошли, - приказал офицер, открывая люк.

В лицо ударил сильный холодный ветер.

Первым шагнул Машков. За ним Борзунов и Рахимов.

Следом полетел вниз тюк с грузом.

- Вторая группа, - закричал офицер.

В самолете было уже довольно холодно.

Почти сразу бросился вниз Семенов. За ним Елагин. Чон Дин, чуть поправив мешавший ему второй тюк с грузом, шагнул следом. Полетел еще один парашют с грузом.

- Теперь наша очередь, - громко произнес Асанов.

Самолет наклонился еще сильнее.

- Будьте осторожны! - крикнул офицер из группы сопровождения, - ветер усиливается.

Асанов пропустил вперед Ташмухаммедова, увидев, как тот исчезает в дверном проеме. Он следил за Падериной. Она, видимо, чувствуя его взгляд, очень спокойно поднялась, кивнула на прощание остающимся в самолете и шагнула вниз.

- До встречи, - традиционно произнес Асанов, сразу сделавший два шага вперед.

- До встречи, - прокричал офицер.

В лицо еще сильнее ударил морозный ветер.

Со всех сторон его окружило черно-синее небо. Постепенно, несмотря на сильный ветер, удалось обрести координацию, осмотреться. Далеко внизу раскрылся чей-то парашют. Он подождал еще немного, успел заметить еще одну вспышку открывающегося парашюта и дернул свое кольцо.

Его чуть подбросило вверх и вправо, но многолетняя тренировка помогла и в этот раз. Спустя несколько мгновений ветер уже относил его на черневшие с правой стороны скалы. Внизу показалась земля, кое-где попадались деревья, большие камни.

Эти валуны его встревожили. Не хватало еще напороться на такой камень при посадке. Несмотря на ветер, он сумел сгруппироваться и мягко приземлиться на обе ноги.

Правда, ветер все равно сильным ударом свалил его с ног, но это было уже не так плохо. Быстро освободившись от парашюта, он огляделся. Метрах в ста белел еще один парашют. Он присмотрелся. Кажется, тюк с грузом. Отцепив лямки своего парашюта, он бросился к тяжело волочившемуся по земле большому тюку. Ветер усиливался. К нему уже спешил с другой стороны какой-то незнакомец.

Асанов достал оружие. Нет, все в порядке. Это Семенов.

- Все в порядке? - крикнул он на бегу Семенову.

- Да. Елагин и Чон Дин опустились чуть в стороне, сейчас подойдут, - кивнул Семенов.

Асанов вздрогнул. Его тревожила мысль о первой группе.

Вдвоем они отцепили парашют, перевернули тюк с грузом. Пока они возились с парашютами, почти неслышно подошла Падерина.

Вид у нее был довольно уверенный.

- Все нормально? - спросила она спокойным голосом.

- Кажется, пока да, - кивнул Асанов, - вы не видели, где первая группа?

- Нет, я приземлилась вон в той стороне. Там довольно большие камни, - показала Падерина.

"Почти у самых гор, - подумал с невольным уважением Асанов, - она гораздо опытнее, чем я думал".

Появились немного запыхавшиеся Чон Дин и Елагин.

- Где остальные? - спросил Асанов.

- Не видели, товарищ генерал, - Елагин посмотрел налево, - там, кажется, что-то белеет. Может, парашют?

- Пройдите туда с Чон Дином. Но осторожно, без лишнего шума, - приказал Асанов.

Двое офицеров бросились выполнять его команду.

- Нужно подождать первую группу, - предложил Асанов.

- Их могло отнести довольно далеко, - показала Падерина в другую сторону, - был сильный ветер, а наш самолет делал круг над долиной.

- Может дать сигнал из ракетницы? - предложил Семенов.

- Не нужно, привлечем внимание жителей соседнего села, - Асанов всматривался в темноту, стараясь заметить хоть какое-то движение.

- В любом случае, - предложил генерал, - нужно вскрывать груз. - Первой давайте рацию, потом соберете пулемет, - поручил он Семенову и Падериной. Он проверил свой автомат.

Все офицеры его группы имели на вооружении короткие АКМ-У, ножи, пистолеты, гранаты. Это был обычный набор военного разведчика за линией фронта.

- Справа какое-то движение, - доложил Семенов, всматриваясь вдаль.

- Ничего не вижу, - пригляделся Асанов. - Вон там, справа, в километре, - показал Семенов.

- Теперь вижу. Пулемет достали?

- Сейчас собираем.

- К бою. Нужно быть готовым к любым неожиданностям. - Заканчивай сборку, - быстро сказал генерал.

Он сразу отметил, что Падерина отползла в сторону, сокращая угол обстрела и достала пистолет, гранаты, положив их рядом с автоматом, удобно устроившись на небольшом холме. Семенов рванул влево. Все-таки его люди были настоящими профессионалами.

Теперь и он слышал негромкие голоса. С этой стороны трудно было уловить смысл, но сами голоса слышались отчетливо. Первой поднялась Падерина.

- Наши, - чуть громче обычного произнесла она.

Это была первая группа, уже нашедшая груз. Все приземлились благополучно - Рахимов, Машков, Борзунов. И почти сразу нашли парашют с грузом.

Значит, высадка прошла благополучно. При таком ветре, ночью, почти на скалы. Он вздохнул, еще не до конца веря в удачу.

- Группа приземлилась благополучно, - доложил пришедший Рахимов, - нашли груз. У Борзунова зрение, как у кошки, видит все в темноте, - добавил подполковник.

- Открывайте второй тюк, доставайте груз, - распорядился Асанов.

Подошедшие Машков и Борзунов осторожно опустили тюк на землю. Семенов, уже открывший первый тюк, бросился им помогать. Это был своеобразный походный тюк, набитый грузом, который они должны были распределить на девять человек. Защищенный особым материалом - прокладкой из кевлара, тюк мог выдержать даже падение с высоты без парашюта, отразив при необходимости и пули нападающих. Из кевлара, являвшегося идеальным пуленепробиваемым материалом, шили даже костюмы для высших должностных лиц, оберегавших человека лучше пуленепробиваемых бронежилетов.

Падерина осталась на своем холме, готовая подать знак товарищам в случае опасности.

Рахимов выдвинулся в противоположную сторону. Каждый знал свой маневр.

Они почти закончили с первым тюком, когда появился встревоженный Чон Дин.

- Ташмухаммедов сломал ногу при приземлении, - произнес он страшное известие.

XIV

В конце восемьдесят первого, зимой восемьдесят второго начались первые серьезные потери и у советских войск. Введенные четыре мотострелковые дивизии, размещенные гарнизонами по всей стране, начали ощущать на себе удары афганских моджахедов.

На западе Афганистана действовали 66-я и 375-я дивизии. На востоке 201-я и 360-я. Особенно доставалось триста шестидесятой дивизии, практически рассредоточенной по всему северо-восточному беспокойному региону...

Поступающие в Пакистан непрерывным потоком оружие и техника переплавлялись через границу в Афганистан, вооружая моджахедов. Началась минная война, когда земля вокруг гарнизонов советских войск буквально засеивалась американскими, китайскими и израильскими минами. В Советский Союз стали возвращаться десятки-раненых, инвалидов, потерявших руки и ноги в далекой южной стране. Пока счет шел только на десятки. Позднее, в фильмах и книгах про Афганистан, литераторы и сценаристы будут показывать, как масштабно, сотнями, тысячами гибли советские солдаты в Афганистане. Все это неправда. Главная заповедь офицеров и генералов на войне, как и во время любой военной кампании - безопасность своих людей. По этому показателю оценивались результаты офицеров, по этому показателю оценивались достижения полков и дивизий.

Война в Афганистане продолжалась около десяти лет. За это время Советский Союз потерял убитыми и пропавшими без вести пятнадцать тысяч человек. Ужасающие, трагичные цифры. Но они очень далеки от тех фильмов, где Рэмбо убивает советских солдат десятками и сотнями.

Элементарный расчет показывает, что в год в среднем гибло не более полутора-двух тысяч солдат. Получается, что в день по всей стране все введенные в Афганистан дивизии, теряли не более четырех-пяти человек! Грандиозные, тяжелые потери Советской Армии и ее полный разгром и поражение - всего лишь миф.

Безусловно, Советская Армия несла тяжелые потери, были сражения, где погибло гораздо больше среднеарифметического числа людей. Но афганские моджахеды, да и мирные жители тоже, чего уж там скрывать, теряли гораздо, неизмеримо больше. По оценкам самих афганцев, во время войны погибло более миллиона человек, практически каждый пятнадцатый. В какой-то мере можно было объяснить такие потери и внутренним противостоянием, хотя масштабы трагедии народа от этого не уменьшаются. А соотношение потерь видится гораздо отчетливее.

Несколько серьезных сражений, происшедших на востоке страны, поставили советское командование перед нелегким выбором, приходилось фактически сражаться за афганскую армию. Плохо обученная, не полностью укомплектованная, не имеющая навыков владения современной техникой, подобная армия не могла быть серьезным союзником во время боевых испытаний. Несмотря на отчаянные усилия советских инструкторов, афганские солдаты продолжали разбивать дорогостоящую технику. Более того, во многих частях предприимчивые афганцы продавали поступающее советское вооружение отрядам оппозиции, вооружая своих потенциальных противников.

Коррупция и перепродажа приобрели такие размеры, что в нее оказывались втянутыми даже высокие армейские чины. По предложению Андропова несколько офицеров осудили, двух работников советского посольства в Афганистане даже расстреляли, добавив к прочим обвинениям и контрабандную торговлю наркотиками. Андропов приказал начать жесточайшую борьбу с коррупцией, разлагающей всю страну. В январе восемьдесят второго вал разоблачений докатился до самого КГБ, когда одним из подозреваемых оказался первый заместитель Председателя КГБ генерал армии Семен Цвигун, женатый к тому же на сестре жены Брежнева. В результате Цвигун застрелился, а Михаил Суслов, ознакомившийся с подробной информацией о проделках ближайшего окружения Генсека, получил моментальный инсульт и был найден мертвым в своем кабинете.

К тому времени у Брежнева, на родных и близких которого Андропов имел обширное досье, просто не оставалось другого выхода, как взять Председателя КГБ в ЦК КПСС, фактически вторым секретарем на место Суслова. Черненко даже не осмелился возражать, рассудив, что в подобной ситуации лучше не высовываться.

Андропов, фактически ставший руководителем партии и государства еще при живом Брежневе, приказал активизировать боевые действия, выступить более решительно против южных афганских племен. Впервые против отрядов оппозиции стали использовать авиацию - штурмовики и вертолеты. При этом если имелись данные, что отряд оппозиции скрывается в каком-то населенном пункте, в качестве меры устрашения бомбы падали на дома этого кишлака или селения, убивая и калеча мирных граждан.

Печальным афганским опытом воспользуется позднее Борис Ельцин, приказавший бомбить Грозный, где базировались отряды Дудаева, полагая, что подобная мера может вызвать панику и внести сумятицу в ряды чеченских боевиков. Ельцин и генералы забыли афганский опыт, где подобные бомбардировки вызывали лишь озлобление местного населения и почти единодушное неприятие пришельцев. Это тем более странно, что и министр обороны, Герой Советского Союза, генерал Грачев, и его заместитель, Герой Советского Союза генерал Громов приобретали свой боевой опыт в нелегких условиях Афганистана. Но в девяносто четвертом политика взяла верх над здравым смыслом и военной стратегией. Подобное уже было раньше, в начале восьмидесятых, когда во имя достижения иллюзорных целей отбрасывался здравый смысл и боевая целесообразность. В огромной стране даже не всегда учитывался национальный вопрос.

Афганистан был далеко не однородным национальным государством. В нем проживали десятки наций и народностей, чью специфику также было необходимо учитывать. Основу населения составляли пуштуны, говорящие на своем языке и представляющие в основном племенные объединения. Самое крупное племенное объединение - дуррани насчитывало более трех миллионов человек и делилось на две ветви - зирак и панджпао, причем если среди племен зирака еще встречались более лояльные к режиму племена, то панджпао сразу отвергли нечестивых "шурави". Особенно неистовыми были нурзаи, чьи предки тысячи лет занимались караванной торговлей, не признавая границ Афганистана и Пакистана. А новый режим в Кабуле, в нарушение всех тысячелетних норм, требовал прекращения связей с соседним государством и даже пытался закрыть границы. Хотя справедливости ради нужно отметить, что афганская армия и органы безопасности имели в своих рядах очень много выходцев из дуррани.

Второе крупное племенное объединение - гильзаи или сулейманхейль, располагалось практически по всей стране от Кандагара до Кабула. И здесь не все племена признавали безбожную власть, срывающую паранджу с их женщин, оскверняющую мечети и мешающую их связям с родными по ту сторону границы.

Уже в самом начале войны встал вопрос использования представителей среднеазиатских республик в Афганистане. Три с половиной миллиона таджиков и почти два миллиона узбеков, проживающих в Афганистане, делали эту страну второй родиной для таджикских и узбекских парней, проходивших службу в Советской Армии.

Оторванные от родных очагов, зачастую плохо понимавшие русский язык, ребята вдруг слышали родную речь и встречали земляков, в которых должны были стрелять. Им было непонятно - почему по приказу русского командира он, узбек или таджик, туркмен или киргиз должен стрелять в своих соплеменников. Дезертирство в таких условиях приняло довольно большой размах. Правда, это касалось лишь ребят - выходцев из сельских районов и горных селений. Узбеки, таджики, киргизы, туркмены воевали в Афганистане также честно, мужественно и смело, как представители других национальностей, более того, они искренне верили, что защищают интересы великой державы, выполняя свой интернациональный долг. При этом большая часть таджиков и узбеков, проживающих в Афганистане, относилась к советским войскам гораздо лучше воинственных приграничных племен. Большинство из них проживали на севере страны и уже знали обычаи и особенности пришельцев - "шурави".

В Афганистан летом восемьдесят первого отправилось сразу несколько офицеров ГРУ, прошедших переподготовку в зоне "А". Тогда их было шестеро. Среди них был и молодой капитан Акбар Асанов, только получивший новую четвертую звездочку.

По-разному сложились судьбы шестерых офицеров, по-разному разбросала их судьба по жизни, по-разному выдержали они испытание Афганистаном. Но выдержали все. Все шестеро.

Сейчас, в девяносто пятом, вспоминая о своих товарищах, Акбар вспоминал и то лето восемьдесят первого.

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

XV

Он содрогнулся, подумав, что случилось самое худшее. Оставив, группу, он вместе с Машковым и Чон Дином поспешил к месту падения Ташмухаммедова. Идти пришлось довольно далеко, минут двадцать.

Раненый уже не стонал. Он лежал на земле, сцепив зубы, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Елагин уже успел вкатить ему обезболивающее. С первого взгляда Асанов понял, что майор уже вне игры. Наспех перебинтованная нога, предательски проступавшая кровь красноречиво свидетельствовали о самом худшем. Приземляясь в ночной темноте, Ташмухаммедов правильно сориентировался и опустился на кучу веток. Откуда он мог знать, что кустарник лишь предательски маскировал большую скалу. Правая нога при приземлении ударилась об камень и попала в расщелину, между камнями. Парашют дернуло, и майор сломал себе логу. Это был нечастный случай, который мог произойти с кем угодно, но Асанов злился только на себя. Он должен был учесть и этот вариант, выводя группу в утренние часы. Теперь у него был нелегкий выбор. Ташмухаммедов, получивший такое ранение, был нетранспортабелен.

Приходилось решать - сколько человек оставлять с майором на этой поляне - одного или двоих. Один не сумел бы обеспечить надежную охрану и укрытие. Двое оставшихся серьезно подорвали .бы шансы всей группы на успешный проход через хребет.

Ташмухаммедов, кажется, понял его сомнения.

- Ну, что, господин, плохи мои дела, - даже в таких условиях он предпочел говорить на фарси, словно их могли услышать в этой глуши.

- Ничего, ничего, - успокаивая скорее себя, произнес Акбар, - мы еще повоюем.

- Нет, господин. Моя работа закончена.

- У тебя ничего страшного, обычный вывих, - Акбар старался не смотреть на окружавших его офицеров.

- Все знаю сам. И о чем думаете тоже знаю. Оставить со мной людей нельзя. Это сорвет операцию, все можем испортить, нужно...- он, не выдержав, все-таки чуть застонал, - бросить меня рядом с каким-нибудь селением.

- Не понял.

- Дайте мою одежду по легенде и оставьте рядом с каким-нибудь селением. В этих местах много узбеков, таджиков. Они всегда помогут. Я же много лет... жил в Кандагаре, все обычаи знаю.

Он снова дернулся и застонал:

- Скажу, приехал с юга, - продолжал Абдулло, - так или иначе они поверят. Я мог упасть и сломать себе ногу рядом с их селением. А я сам потом как-нибудь выберусь. Иначе нельзя.

Асанов задумался. Кажется, Абдулло нашел правильный выход.

- Может, мы понесем тебя в селение сами, - предположил Акбар, - Рахимов и Чон Дин вполне могли быть твоими спутниками.

- Это вызовет подозрение, - возразил Ташмухаммедов, - им могут не поверить.

- Но ты не сможешь сделать даже пяти шагов, - не выдержал Асанов, - этот вариант не подходит.

- Значит, буду ползти, - сумел улыбнуться Ташмухаммедов, - ничего страшного.

- Отставить разговоры, - поднялся генерал, - предложение верное, но исполнение неправильное. Ничего, потом наверстаем упущенное. Чон Дин, - обратился он к капитану, - вернись и сообщи, что вдвоем с Рахимовым вы идете в соседний кишлак, - он говорил теперь на пушту, который знал Чон Дин, - пусть подготовят одежду и для Абдулло, - показал он на лежавшего майора.

Капитан, кивнув, быстро исчез в темноте. - Давайте его поднимем, - предложил Акбар. Несмотря на все предосторожности, Абдулло продолжал стонать. Елагин и Машков, стараясь не делать резких движений, попытались поднять Ташмухаммедова, но любое движение причиняло раненому страшную боль.

Наконец удалось поднять Абдулло, держа практически его на весу.

- Здоровой ногой помогать сможешь? - спросил Акбар.

- Постараюсь, - пробормотал майор. Но, сделав буквально один шаг, скорее прыжок, он застонал.

- Несите его парашют, - распорядился наконец генерал.

Елагин бросился резать парашют. Через несколько минут, погрузив Ташмухаммедова на отрезанную часть его собственного парашюта, они отправились к месту сбора группы.

На этот раз идти пришлось более получаса. Уже начинало рассветать, когда они, утомленные и запыхавшиеся, вышли к месту назначения.

Рахимов и Чон Дин уже переодевались в традиционную, для живущих на границе киргизов, одежду. Падерина достала и приготовила пуштунский наряд для Абдулло. Семенов, рекомендованный Затонским, как офицер, разбиравшийся в медицине, осмотрел ногу Ташмухаммедова, обработал ее каким-то средством, тщательно перебинтовал, затем чуть отошел к камням.

- Можно к вам обратиться? - позвал он генерала.

- Конечно, - Акбар шагнул в темноту.

- Он очень плох, - пробормотал Семенов, - открытый перелом, может начаться гангрена в любой момент. Его нельзя никуда уносить.

- Уверен?

- Я по своей профессии врач, - тихо сказал Семенов, - просто потом перешел в разведку.

- Что делать?

- Нести никуда нельзя. Нужно вызывать вертолеты.

По традиции в этих горах не летали в одиночку даже вертолеты.

- Другого выхода нет, - посмотрел Акбар в глаза Семенова.

- Нет, - твердо ответил майор, - и как можно быстрее.

- Ладно, - Акбар вернулся к группе.

Падерина, уловив что-то в его взгляде, отвернулась.

Солнце уже показалось на горизонте.

- Значит, так, - распорядился генерал, - мы уходим вшестером. Здесь остаются Рахимов и Чон Дин. Вызываем вертолеты. Когда они прилетят, мы будем уже далеко. Маршрут вы знаете, постарайтесь нас догнать. Раненого отправите домой. Вопросы есть?

Все ошеломленно молчали.

- Есть, - хрипло произнес сам Ташмухаммедов, - вертолет не должен здесь садиться.

- Это уже не подлежит обсуждению, - покачал головой Асанов, - вызываем вертолеты, - повторил он. - Капитан Борзунов, выполняйте, передайте наше сообщение о помощи.

Падерина подошла к Асанову.

- Он не разрешит, - убежденно сказала она, - давайте отправим его в соседнее селение.

- Детский сад кончился, - разозлился Акбар, - у него открытый перелом ноги. Вы хотите, чтобы у него началась гангрена?

- Вертолеты смогут появиться здесь только через четыре часа, - посмотрела на часы подполковник, - целесообразнее доставить его в соседнее селение. У местных жителей свои способы лечения таких ранений.

- А что делать с его ногой? Как мы объясним появление бинтов, лекарств? - спросил Асанов, - или они растут здесь, в горах, или вы знаете рядом соседнюю аптеку? Вызываем вертолеты и все.

- Вшестером нам не пройти. Вы сильно ослабляете группу, - Падерина говорила уже как его заместитель.

Он впервые подумал, что она, может быть, права. На той стороне горы могут узнать о его решении и это негативно скажется на выполнении их задачи. Любой из заинтересованных лиц может спросить себя: если генералу нужен успех, почему он так легко расстается со своими людьми? И ответ может быть совсем неожиданным.

- Семенов, - позвал капитана генерал, - осмотрите рану еще раз. Может, мы его все-таки оставим в кишлаке?

- А если он погибнет? - тихо спросил Семенов.

- Вертолеты будут лететь сюда три-четыре часа, если вообще сумеют долететь, - так же тихо ответил генерал, - у нас просто нет другого выхода.

- Товарищ генерал, - услышал он вдруг громкое обращение на русском языке.

Асанов резко повернулся. Ташмухаммедов, лежа на земле, умудрился достать пистолет.

- Я вас слушаю, майор Ташмухаммедов, - подчеркнуто спокойно сказал Асанов, сделав шаг вперед.

- Не вызывайте вертолетов, - попросил майор, - если нет другого выхода, я просто останусь здесь.

- Хватит, - Асанов серьезно разозлился, - вы не ребенок, уберите пистолет. Не нужно этих глупых и бесполезных жестов. Вас несут в соседнее селение. Семенов и Машков сопровождают группу. В селение входят трое - Рахимов, Чон Дин, Ташмухаммедов. Оставив раненого, уходите. Можете выдать себя за кого угодно, хоть за бандитов. У них бывают и бинты, и лекарства. Семенову осмотреть больного еще раз перед появлением в кишлаке.

Он говорил четко и громко, видя, как лежавший на земле майор, отводит пистолет от сердца.

- Старшим группы назначаю Рахимова, - добавил генерал, - все. На сборы пятнадцать минут. До кишлака идти часа полтора. Туда - обратно, время на размещение. Даю четыре часа. Выполняйте.

Ташмухаммедов убрал, наконец, пистолет.

- Рахимов, - подозвал к себе подполковника Акбар, - снимите с Абдулло все, даже трусы и майку. Никаких следов. Только пуштунская одежда. И все документы, конечно.

- Пистолет забрать? - очень тихо спросил Рахимов.

- Нет, - чуть поколебавшись, ответил генерал, - он ему может понадобиться. Дайте деньги, если нужно, но убедитесь что он хорошо устроен.

- Здесь бывают люди из отрядов генерала Дустума. Можете представиться их людьми, - предложил Рахимов, - у них есть все - пистолеты, бинты, лекарства.

- Да, так будет правильно. Можете даже оставить ему необходимые лекарства, - согласился генерал.

Рахимов вытащил нож, наклоняясь над раненым Ташмухаммедовым. Одежду, которую невозможно было снять, он просто разрезал на куски. Падерина деликатно отошла в сторону. Чон Дин и Семенов помогали подполковнику одевать своего товарища.

Вскоре Абдулло уже был одет в серую мешковатую одежду, характерную для северных пуштунов.

Перед расставанием генерал наклонился к раненому.

- Удачи тебе, Абдулло. И выкинь из головы все глупости. Все будет хорошо. А я тебя не забуду, обещаю.

- Я знаю, - серьезно ответил майор. - Спасибо за доверие.

- Береги ногу.

Группа вышла, когда солнце уже полностью поднялось над горизонтом.

Асанов долго смотрел им вслед. Их было пятеро, по странному совпадению именно пятеро. Столько ребят он привез с собой в Афганистан в разные годы. Без него их было пятеро. Пять офицеров военной разведки, пришедших с ним в эту чужую страну. Воспоминания о каждом из них отдавались больно, словно были частью вины самого Акбара Асанова, прошедшего вместе с ними весь ад войны.

ЧАСТЬ II. "и... они не вернулись из боя..." *

I

Ждать было мучительно трудно. Хорошо еще, что можно было занять себя сборкой парашютов, рассыпанных по всей поляне. Когда пошел четвертый час, к дежурившему Борзунову присоединились все трое - Асанов, Падерина, Елагин. Но на дороге никого не было видно. Асанов в который раз спрашивал себя, верно ли он поступил, отправив столько людей с раненым Ташмухаммедовым?

Он старался не смотреть на Падерину, но все время замечал ее озабоченное лицо, словно служившее напоминанием о его собственном просчете.

- Кажется кто-то идет, - негромко произнес Борзунов, всматриваясь вдаль, - нет, показалось, - разочарованно произнес он, - просто пыль на дороге.

- Что будем делать, если они задержатся? - впервые спросила Падерина.

- Это была ваша идея отправить раненого майора, - напомнил Асанов, стараясь сдерживаться.

- Верно, - спокойно подтвердила подполковник, - просто я давно знаю Абдулло. Он скорее покончит с собой, чем разрешит вызвать вертолеты, срывая всю операцию. Такой он человек. Вы даже не представляете, как он был близок к самоубийству.

Асанов поморщился.

- Играем в героев, - зло произнес он, - а время идет. Сидим уже четвертый час. Если они застрянут в деревне, тогда все, конец всему нашему путешествию,

- Не застрянут, - почему-то ее спокойствие более всего действовало на нервы, словно по самой природе своей она должна была беспокоиться первой.

- Может, я схожу на разведку, - предложил Елагин.

- Отставить, - строго приказал Асанов, - нас и так слишком мало. Будем ждать.

- А если ребята не вернутся? - не унимался Елагин.

- Через час решим. Если они не вернутся, пойдем мы двое - я и подполковник. Мы хоть знаем местные языки. Вы останетесь здесь. За старшего капитан Борзунов.

Тот кивнул головой, даже не оборачиваясь.

Он по-прежнему смотрел на дорогу.

- Может я сожгу вещи, Абдулло? - предложил Елагин.

- Не стоит. Придется нести с собой. Выбросим в горах. Здесь дым может

бытьь виден издали. А закапывать тоже нельзя. У местных охотников очень хорошие собаки, могут обнаружить, - ответила вместо Асанова Падерина.

Генерал впервые усмехнулся.

- Как вас по отчеству? - спросил он у Падериной.

- Савельевна. Это так обязательно обращаться по отчеству?

- Екатерина Савельевна, у вас довольно обширные знания по этой стране.

- Спасибо. Просто я много раз бывала в Афганистане. Здесь погиб мой брат.

- Когда он погиб?

- В восемьдесят седьмом, в Джелалабаде. Майор Падерин взорвался вместе со своим штурмовиком, может, слышали?

- Нет, не слышал.

- С тех пор я люблю и ненавижу эту страну, как воспоминание о моей боли.

- А почему любите?

- Красиво, - она вдруг улыбнулась, - изумительная страна. Я ведь ходила под паранджой. Люди добрые, отзывчивые, благородные, честные, смелые. Готовы поделиться последним куском хлеба. За исключением откровенных бандитских отрядов, они даже наших пленных не трогали, старались обратить их в мусульманскую веру.

- Знаю, - кивнул Асанов, - у меня попал в плен товарищ.

- Стал мусульманином?

- Почти, - он не стал больше говорить, а она не спросила.

- Идут, - негромко произнес Борзунов.

- Сколько их? - быстро спросил Асанов, вскакивая на ноги.

- Четверо. Возвращаются все.

Через минуту они уже видели одетых в маскировочные костюмы Семенова и Машкова и идущих между ними двух "киргизов" - Рахимова и Чон Дина.

- Слава Богу, - с чувством сказала Падерина, - я боялась худшего.

- Выступаем через полчаса после их возвращения, - распорядился Асанов,

- Борзунов и Елагин, готовьте грузы! Падериной осмотреть место приземления.

Через десять минут Рахимов и его группа подошли наконец совсем близко.

- Как дела? - крикнул Асанов, еще когда ребята были в пятидесяти метрах. Правда, крикнул он на всякий случай на фарси.

- Отлично, - заулыбался Рахимов, - В селении нашли неплохого знахаря и даже человека, знавшего лавку Абдулло по Кандагару. Все в порядке, он у него в доме. Этот местный парень даже обрадовался такому гостю, рассчитывая содрать с Абдулло больше денег. А знахарь уже обработал рану и обещал, что все будет хорошо.

- Тогда все в порядке, - кивнул Асанов, напряжение наконец спало, - отдыхайте, выступаем через полчаса.

- Вас никто не видел? - спросил Борзунов вдруг у Рахимова.

- Кажется, никто, а что?

- Двое людей идут прямо сюда. Судя по костюмам, не местные.

Все бросились на камни.

- Оружие не заметил? - спросил Асанов.

- По-моему, нет. Но точно не вижу.

- Рахимов, Чон Дин, срочно проверить, - приказал генерал.

Оба офицера, еще не успев отдохнуть после долгого перехода и переодеться, вышли навстречу незнакомцам.

Все напряженно ждали.

Обе пары довольно быстро приближались друг к другу.

Борзунов взял автомат, но, заметив отрицательный жест Асанова, убрал оружие. Стрелять было нельзя, ветер мог донести грохот выстрелов до случайных гостей, оказавшихся в этой долине.

Обе пары почти сблизились друг с другом.

Что-то произнес Рахимов.

- Не нравятся мне эти двое, - пробормотал Борзунов, - почему они появились так быстро?

Ему никто не ответил.

Разговора не было слышно, но издалека была видна лишь спокойная беседа четверых случайных прохожих.

Но Борзунов был все-таки прав. Что-то не нравилось и Асанову в появлении этих двоих, в их слишком частых улыбках и поклонах.

Вдруг все поменялось. Послышался крик, выстрел, еще один. Рахимов, дернувшись, упал в сторону. Чон Дин почему-то присел на корточки.

Сразу же свалился один из незнакомцев. Другой, подняв руку и как-то неловко оглянувшись, стал заваливаться на бок.

- Быстро, Борзунов, Елагин, на помощь, - приказал Асанов.

Оба офицера рванулись вперед.

"Если потеряем еще одного, - со страхом подумал Акбар, - будет плохо. Очень плохо. Группа психологически может надломиться".

Борзунов и Елагин бежали, уже приготовив оружие.

Нет, кажется, все в порядке.

Рахимов поднялся, чуть прихрамывая. За ним встал и Чон Дин. Асанов вышел из-за укрытия и, заставив себя не спешить, спокойно шел к своим людям.

Оба афганца лежали на земле. Один, судя по неестественному наклону головы, был уже мертв, другой стонал рядом, зажав большую рану в боку.

- Что произошло? - спросил Асанов.

- Они первыми напали на нас, - пояснил Рахимов, - шли за нами от самого селения. Первый успел выстрелить, второй не успел.

- А вы?

- Я выстрелил вторым, успев увернуться, но попал в голову, Чон Дин умел метнуть свой нож - команда была не стрелять и, видимо, ранил своего подопечного.

- Почему они напали на вас?

- Не знаю. Судя по всему, они не местные, не из этого селения. Они спросили на фарси: кто мы такие? Я сказал, что мы из Кандагара, оставили своего друга в селении. Внезапно один громко сказал по-русски "сволочи" и поднял пистолет. Дальше вы знаете.

Асанов наклонился над раненым.

- Кто ты? - спросил он на фарси.

Раненый громко стонал, проклиная весь мир.

- Ты можешь говорить? - на этот раз спросил он на пушту.

- Идите вы к черту! - на хорошем русском языке простонал раненый.

- Ясно, - Асанов наклонился еще ниже, - ты таджик?

- Да. А ты кто?

- Тоже таджик.

- Сука ты, служишь неверным, продаешь таджиков, - сказал уже на фарси раненый.

- Теперь понятно. Ты, видимо, из отрядов оппозиции. Кто ваш начальник?

- Абу-Кадыр. Слышал такого?

- Слышал, - помрачнел Асанов.

- Мы видели парашюты и решили проверить. Если мы не вернемся сегодня, люди Абу-Кадыра пойдут за вами и, клянусь Аллахом, никто из вас не спасется.

- Не упоминай имя Аллаха, - нахмурился Асанов, - у вас нет на это права. Вы - убийцы, насильники, отрезаете головы людям. О каком Аллахе ты говоришь?

- Ничего, - сумел улыбнуться раненый, - Абу-Кадыр догонит вас и тогда ты все узнаешь.

- Вы знаете этого Абу-Кадыра? - спросил Рахимов.

- Да. Это отряд смертников из непримиримой таджикской оппозиции. Они самые неистовые фанатики в этой долине.

- А что им нужно?

- Ничего. Борьба с неверными. В первую очередь борются с таджиками, признающими власть в Душанбе и российскими пограничниками. Очень опасны, но не профессионалы. Правда, вооружены отлично.

Он говорил негромко, чтобы не услышал раненый.

Чон Дин наклонился, пытаясь оказать помощь умирающему. Тот последним усилием оттолкнул его руку.

- Вы все будете в аду, - прохрипел он.

- Какой ты фанатик, - поморщился Асанов, - дурак ты. Наверно, в городе учился, русский язык знаешь, книги читал.

Раненый улыбнулся, показывая гнилые зубы. На его заросшем лице было нескрываемое торжество.

- Ты тоже в городе учился, - прошептал он, - ты здесь командир. С тебя живого снимут кожу. Таджик, а служишь этим неверным собакам.

Асанов отвернулся, затем снова посмотрел на умирающего.

- Скажи мне свое имя, может, я найду твоих близких на родине, - негромко предложил он.

- Мы все слуги Аллаха, - выговорил, уже теряя сознание, умирающий, - тебе не нужно знать мое имя.

Он потерял сознание.

- Умер? - спросил Рахимов.

- Пока нет. Только потерял сознание, - поднялся Чон Дин, но долго не проживет, - виновато добавил он, - слишком много крови потерял.

- Позовите Семенова и сделайте ему укол, чтобы не мучился, - приказал Асанов.

- Что делать с трупами? - спросил Борзунов.

- Нужно закопать, но не глубоко. Все равно люди Абу-Кадыра пойдут по нашему следу. Нет, подождите. Перед тем, как закопать, разденьте их и заверните в парашюты. Потом позовете меня, я прочту поминальную суру из корана.

- Не понял, - изумился Борзунов.

- Абу-Кадыр и все его люди должны видеть, что среди нас есть мусульмане. Мы хороним их людей по законам шариата. Это произведет сильное впечатление на фанатиков. И если кто-то из нас действительно попадет в их руки, мы можем рассчитывать хотя бы на быструю смерть.

- Ясно.- Борзунов и Елагин начали раздевать первого из погибших.

- Все-таки, как они нас вычислили? - задумчиво спросил Рахимов.

- Очень просто. По вашим лицам, - пояснил Асанов, - у вас только двухдневная щетина. А у Абдулло была уже борода, поэтому его можно было спокойно оставить в селении, а за вас я беспокоился. С сегодняшнего дня никому не бриться. Правоверный мусульманин не должен ходить с гладко выбритым лицом.

- Нам тоже? - спросил Елагин.

- Всем, - отрезал Асанов, - и давайте скорее заканчивать. Этот день получился слишком длинным. Нам уже пора выступать.

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

II.

Воспоминания. Капитан Петр Олегович Свешников

Вообще-то командиром их группы должен был стать Петр Свешников. Но в последний момент начальство решило, что наличие многомиллионного таджикского населения в Афганистане позволяет сделать руководителем группы Акбара Асанова. Решение было принято где-то очень высоко, и о его мотивах им, конечно, не сообщили.

Правда, на дружбе обоих офицеров это как-то не сказалось, и они по-прежнему были в хороших отношениях, а Петр Свешников официально считался первым заместителем Асанова. Его любили все - медсестры, нянечки, стенографистки, переводчицы, даже жены других сотрудников посольства, временно пребывающие в Кабуле. Он был настоящим сердцеедом - неутомимым и изобретательным.

Асанов, отчасти старавшийся сохранять супружескую верность, хотя на войне это получалось не всегда, тем не менее относился к увлечениям Свешникова с должным пониманием, не особенно препятствуя его частым отлучкам по ночам. Хотя нужно отдать должное и самому Свешникову, он также неутомим был в бою, как и в любви. А это уже вызывало уважение.

Он родился и вырос в Киеве, где и теперь жили его старые родители и сестренка, которую он очень любил. Во время каждого возвращения в Советский Союз Свешников улетал первым рейсом к родным в Киев и проводил там весь свой отпуск. Несмотря на любвеобильность и громкие похождения, он к тридцати двум годам еще не успел жениться и многие дочери его командиров мечтали получить такого перспективного мужа. Непонятно, каким образом, но сохраняя со всеми хорошие отношения, он умудрялся избегать столь страшившего его брака.

Эта история, потрясшая позже всю армию, началась в июле восемьдесят пятого. На дорогах устраивались засады, война шла по всему юго-востоку, на минах подрывались десятый солдат и офицеров; террористические акты случались даже в Кабуле и Джелалабаде. А здесь такая история. Она произошла в небольшом городке Бильчираг на самом севере страны. Туда были командированы трое офицеров Главного разведывательного управления. Старшим группы был капитан Петр Свешников. У командования появились данные, что именно отсюда наносятся удары по главной магистрали, связывающей север страны, святыню афганцев - Мазари-Шариф - с западными и южными областями. У городка Меймене обычно устраивались засады, а затем моджахеды так же быстро исчезали, как появлялись. В Бильчираге не было советских войск - только рота охраны и неполные две роты афганской народной армии. Бои шли далеко отсюда, и городок казался погруженным в свой тысячелетний сон, хотя до границы с Советским Союзом было недалеко, километров сто-сто пятьдесят.

Приехав в городок, офицеры разместились в небольшом домике, в самом центре города, принадлежавшем бежавшему ранее афганскому купцу. Напротив был дом местного муллы. А совсем рядом большой красивый дом одного из самых богатых людей города - Ахмадзли. Рассказывали, что Ахмадзли учился во Франции, знал несколько европейских языков. Но, приехав на родину, после смерти отца женился на местной девушке, от которой имел трех сыновей и младшую дочь - любимицу отца.

Свешникову очень не нравилось соседство с муллой, но приходилось по утрам приветствовать священнослужителя, подозреваемого в пособничестве моджахедам. Комендант города - афганский командир Кязимбей - старался не ссориться ни с неверными "шурави", ни с правоверными мусульманами, предпочитая закрывать глаза на действия и тех и других. Поэтому он совершенно нормально воспринимал факт соседства приехавших разведчиков, выдаваемых за представителей командования и местного муллы, известного своим религиозным рвением и фанатизмом.

В то утро Свешникову не спалось. В окно било яркое солнце, по комнате, как обычно, ползали небольшие фаланги. Он поднялся, оделся и вышел из дома, чтобы немного пройтись. И внезапно услышал пение. У колодца, стоявшего прямо рядом с их домом, пела какая-то девушка, не видимая ему со спины. Видны были только ее светлые волосы. И слышен удивительный голос - звонкий и проникновенный, нежный и трогательный, как древний восточный саз.

Он подошел поближе. Девушка, не замечая его, уже закончила мыть ведра, когда услышала чьи-то шаги. Испуганно вскрикнув, она набросила на голову светлую шаль. Уже потом, спустя несколько лет после выхода из Афганистана, некоторые публицисты станут писать о "цитадели мусульманского фанатизма", изображая всех местных жителей душманами и моджахедами. Ничего подобного. Население очень долго лояльно относилось к пришедшим "шурави", а в отличие от соседнего Ирана, местные девушки могли появляться в городах с открытым лицом, накинув на голову косынку. Более того, в крупных городах девушки не соблюдали даже такого обычая, появляясь в общественных местах вообще без головных уборов, распуская волосы, что являлось неслыханным нарушением традиционных обычаев.

Девушка обернулась. Свешникова поразила необычайная красота девичьего лица. Большой лоб, чуть раскосые глаза, прямой, почти римский нос, красивые тонкие губы, и вместе с тем скуластое лицо и красноватая кожа - словно в девушке перемешалась кровь Востока и Запада. Свешников знал, что в этой части страны встречаются хазарейцы и нуристанцы, среди которых бывает много светловолосых, высоких, стройных блондинов. Может, это потомки войска Александра Македонского, основавшего здесь государство Ахменидов. А может, праправнуки вождей греко-бактрийского царства, возникшего еще через двести лет. Как бы там ни было, сейчас он стоял, не в силах отвести глаза от лица молодой девушки.

Она заметила его горячий взгляд и смутилась еще сильнее. От братьев она уже знала, что в соседнем с муллой доме живут неверные "шурави", но она не думала, что и среди неверных встречаются такие красивые молодые люди. У Свешникова мать была украинка и от нее он получил темные глаза и почти черные волосы. А может, просто, в его жилах текла кровь крымских татар или кипчаков, так любивших терзать украинские земли. Он смотрел на девушку. Она смотрела на него. И в мире больше ничего не существовало, кроме этой пары глаз, таких всеобъемлющих и глубоких, казалось, поглотивших в себе всю Вселенную.

- Кто ты? - спросил наконец Свешников. На фарсидском он говорил плохо, но это выражение знал. Девушка смутилась еще больше. Ответить незнакомцу означало окончательно опозорить себя, заговорив с незнакомым мужчиной. Но ведь он "шурави", справедливо решила девушка. На него нормы шариата не должны распространяться. И тем не менее что-либо произнести она не смогла. Воспитание и привычка оказались сильнее. Она просто собрала ведра и, когда уже уходила, все-таки посмотрела в глаза красивому "шурави". И почувствовала, что совершила нечто недостойное, стремительно убегая домой.

А он еще долго стоял у колодца, словно не веря возникшему видению.

С этого дня у них началась своеобразная игра. Каждое утро, в половине шестого, когда все еще спали, она выходила к колодцу с ведрами. И каждое утро, в половине шестого утра недалеко от колодца был Свешников, молча любовавшийся красивой девушкой. Он знал не хуже ее строгие нормы местной морали и не решался более ни подойти, ни заговорить с ней, хорошо понимая, чем это грозит девушке.

Через неделю, получив сведения о готовящейся засаде, Свешников и его люди выехали в Даулатабад. И, хотя отряд моджахедов был разбит почти полностью, были потери и у другой стороня. Три десятка афганцев – воинов национальной армии и восемь советских солдат потерял отряд Свешникова. И, хотя моджахеды потеряли почти полторы сотни людей, все равно за смерть восьми советских солдат отвечал их командир батальона и возглавлявший операцию - представитель ГРУ, капитан Петр Свешников. Он вернулся в Бильчираг с чувством вины за гибель восьмерых ребят и стыда за плохо проведенную операцию.

В то утро он впервые не вышел к колодцу. Напрасно ждала его девушка больше обычного. "Шурави" так и не появился в это утро, и она унесла ведра, так и не помыв их. Даже в своих мечтах, в своих снах она боялась признаться себе, что ей нравился "шурави". Это было настолько противоестественно, настолько страшно, что сама мысль об этом казалась ей невероятным грехом. Изменой по отношению к родителям, своей семье, своему роду, своей религии, своему народу. И она подавляла в себе робкие девичьи мечты, не решаясь вспоминать об этом "неверном".

Но Бог есть любовь. И на следующее утро она снова вышла с ведрами к колодцу, обманывая и успокаивая себя утешительной ложью, доказывая прежде всего самой себе, как нуждается их семья в чистой воде, словно пытаясь спастись в этом наивном обмане.

А он, отошедший после боя, захотел еще раз увидеть эти удивительные глаза и снова вышел в половине шестого утра, рассчитывая вновь увидеть знакомую девушку. В то утро они впервые улыбнулись .друг другу.

На следующий день он подошел уже чуть ближе, но, заметив, как она испуганно дернулась, все-таки остановился, не дойдя десяти метров. Следующие три дня он осторожно сокращал это расстояние. Девушка вздрагивала, но молчала, делая вид, что она не замечает его присутствия. А на четвертый день не появилась вообще.

Теперь он ждал почти до восьми утра, но все было напрасно. Она не вышла из дома. И на следующий день она тоже не вышла из дома. Он даже рискнул подойти к ее двухэтажному дому, но услышал только недовольное ворчание дворовых собак.

На третий день, после ее внезапного исчезновения, уже потеряв всякую надежду, он вышел из дома и снова увидел ее. Она пела очень тихую восточную песню, грустную и жалобную одновременно, почти без звука, неслышно шевеля губами. Позже Свешников узнал, что ее брат погиб в те дни в песках Регистана, сражаясь против неверных. И она два дня мучилась между памятью своего старшего брата и любовью к соседскому "шурави".

Еще через два дня их группу отозвали в Кабул, и Свешников не успел даже попрощаться с девушкой. Приказ пришел днем, а вечером они уже тряслись в пыльном БМП по дороге в горный Бамиан.

Потом снова была война, стычки с моджахедами, засады душманов, неопознанные мины, трупы товарищей, взрывы снарядов, кровь и смерть – словом все, что превращает нормального человека на войне в животное. Его отозвали в СССР, где он находился еще более двух лет. У него были женщины, много женщин - знакомые и малознакомые, красивые и не очень, страстные и холодные. Но воспоминание о той девушке из Бильчирага все время преследовало его. Может, поэтому он снова подал рапорт с просьбой отправить его в Афганистан. К тому времени он был уже майором.

В конце восемьдесят восьмого советские войска отступали из Афганистана. Выполняя волю политического руководства, они возвращались на родину, чтобы к весне следующего года полностью очистить страну, избавив афганцев от своего присутствия. Несмотря на все имевшиеся договоренности, распаленные десятилетней войной, потерями близких и родных, моджахеды наносили весьма чувствительные, болезненные удары по выступающим войскам во время их передвижения по дорогам. На запад были посланы офицеры ГРУ с требованием обеспечить отступавшие части информацией о намерениях моджахедов. И майор Свешников оказался снова в Бильчираге спустя три с половиной года.

Рано утром, так и не заснув в эту ночь, он оделся и вышел к знакомому колодцу. Идти пришлось далеко, старый дом, где они оставались, был уже давно разрушен. Еще издали, не веря в удачу, он увидел знакомую девичью фигуру. Словно ничего не изменилось. Она сидела на своем любимом месте, держала ведра в руках и пела ту самую красивую и жалобную песню. Он подошел поближе.

Она, словно что-то почувствовав, подняла на него глаза.

Три с половиной года. Он уехал тогда, не попрощавшись. Он прочел все в ее глазах. Она приходила сюда каждый день, каждое утро, зимой и летом, в надежде снова увидеть своего "шурави". Тысячу двести длей она ждала его у этого колодца, словно предчувствуя, что он рано или поздно появится здесь, обязательно появится. В ее глазах были слезы и он, сумевший понять и осознать меру ее любви, стоял перед ней потрясенный и напуганный такой силой чувств. А потом шагнул к ней. Они стояли рядом, очень близко к друг другу, почти на расстоянии вытянутой руки. Он знал, что ей трудно преодолеть это расстояние. А она знала, что никогда не сможет шагнуть к нему. Но они разговаривали. Не зная языка друг друга, разделенные верой, воспитанием, традициями, всем укладом жизни, они говорили только на одном, им понятном языке.

И только тогда, когда город огласился криками, возвещавшими о начале первого намаза для правоверных, они закончили свою беседу. Весь следующий день Петр Свешников был мрачен и задумчив. Асанов, на этот раз приехавший вместе с ним в Бильчираг, обратил внимание на его состояние. Тот словно решал для себя какую-то нелегкую задачу, мучительную и сложную одновременно.

А вечером к городу подошел довольно большой отряд моджахедов, и они приняли участие в общем отражении этого нападения. Асанов помнит, как залегли бойцы народной армии Афганистана, как поднялся вдруг во весь рост Свешников с призывом следовать за ним. И как ошеломленные бойцы, попавшие под общий гипноз своего командира, зачарованные и покорные, бросились в атаку. Потом, спустя несколько лет, уже узнавший об истории любви Свешникова и незнакомой афганской девушки, Асанов понял, что Петр сам искал смерти в тот день. Словно искупая свою вину и понимая всю трагичность своей любви. А может, наоборот, он не думал о смерти, считая, как все влюбленные, что его охраняет сама судьба. И кто мог знать, что еще прочел он в глазах девушки.

Тело Свешникова привезли в город вместе с телами других погибших. Всю ночь они пролежали у мечети. А утром на лице Свешникова нашли белую тонкую девичью шаль. Никто не знал, как она попала сюда. Может, ветер занес ее на лицо покойного, может, положил кто-то по ошибке. А на следующий день в колодце нашли тело девушки.

Вот такая история случилась в маленьком афганском городке Бильчираг, почти на самом севере страны.

III

Все получилось не так, как они планировали. Из-за сильного опоздания они вышли к реке только поздно ночью, практически под утро. Асанов, видя, как устали его люди, разрешил небольшой отдых. Через три часа, толком не отдохнувшие, они готовы были выступать. Борзунов, Елагин и Машков развернули две большие надувные лодки, которые несли с собой. Каждая из таких лодок, разворачивающихся за считанные секунды, могла вместить четверых-пятерых людей с грузом.

В первой оказались Рахимов, Машков, Семенов, Чон Дин, во второй - Асанов, Падерина, Елагин и Борзунов. Груз постарались распределить равномерно по обеим лодкам. Течение реки здесь было довольно сильным. Идти против течения требовало ото всех без исключения максимальной сосредоточенности и внимания.

В девятом часу утра лодки спустили на воду. С интервалом в полминуты обе лодки начали прыгать по волнам. Им еще повезло, что в это время река Кокча была относительно доступна, и течение было не таким стремительным, как в дни весеннего половодья. Тогда Кокча свирепела, неистово разбивая свои волны о прибрежные камни, и пройти по ней не было никакой возможности.

К счастью, ветер наконец стих, и обе лодки довольно уверенно поднимались вверх по течению, огибая многочисленные пороги. Местность вокруг была малопримечательна. Только голые камни, скалы, горы. Кое-где пробивался невзрачный кустарник. Берега реки из-за сильных наводнений не были заселены. Селения находились в пяти-шести километрах от реки, что позволяло идти вверх по течению без излишне любопытных глаз.

Асанов обратил внимание, как уверенно держится Падерина в лодке, как ловко владеет веслом.

- Вы смело держитесь, - сказал Акбар. Самому ему не нравилось сидеть в лодке, с трудом удерживая равновесие.

- Я ходила по Енисею, -улыбнулась женщина, - люблю активные виды отдыха.

Говорить приходилось громко, перекрывая шум реки. Поэтому оба говорили на фарси.

- По-моему, впереди пороги, - сказала Падерина, вслушиваясь в шум реки, - нужно будет нести лодки на руках.

Она оказалась права. Впереди действительно были труднопроходимые пороги и перепады высоты, тогда приходилось идти к берегу и волочить лодки по земле.

К вечеру они еще не достигли поворота на Джурм, но окончательно выбились из сил. Переход оказался труднее, чем они думали. Асанов вынужден был объявить еще один привал. Только неутомимый Борзунов, сам Асанов и Падерина сохраняли еще какие-то ресурсы энергии. До Джурма было еще пятнадцать километров. Выставив дежурного, Асанов приказал всем спать. В половине четвертого утра его разбудил дежуривший Машков.

- Слышен какой-то шум, - доложил майор. Асанов, быстро поднялся, прошел к краю кустарника, где был наблюдательный пункт Машкова.

В нескольких километрах от них были видны огоньки сигарет, вспышки спичек, иногда мелькал приглушенный свет фонарей. Асанов долго вглядывался, пока не услышал негромкие голоса на фарси. Незнакомцы явно кого-то ждали.

"Люди Абу-Кадыра, - понял Асанов, - видимо, их основной отряд дислоцируется у Джурма, и, когда передовая группа обнаружила убитыми своих разведчиков, сообщение сразу поступило сюда. Хорошо еще, что его группа не попала в засаду на реке".

- Осторожно, разбудишь всех остальных, - тихо приказал он Машкову, - но очень тихо.

Машков бросился выполнять его указание. Асанов продолжал прислушиваться. Людей было много, в этом не оставалось сомнений. Человек восемь-десять - не меньше.

К нему подполз Рахимов.

- Постараемся обойтись без крови, - произнес Асанов, указывая на группу людей, уже видимых в предрассветном тумане.

- Не получится, - посмотрел Рахимов, - их там достаточно много.

- Должно получиться. Их не больше десяти человек. Оставляем здесь только Падерину и Семенова. Остальные вперед.

- Ясно.- Рахимов вернулся назад, передавая приказ командира.

Асанов представил, как разозлится Падерина, но представлять ее в предполагаемом рукопашном бою совсем не хотелось.

Отряд разделился на две группы. Первая - Рахимов, Машков, Елагин - поползла вперед сверху, через скалы, чтобы ударить по людям Абу-Кадыра справа, вторая группа - Асанов, Чон Дин, Борзунов - шла ближе к реке, приготовив все имевшиеся пистолеты с глушителями.

Нужно быть абсолютным профессионалом, чтобы подобраться к группе вооруженных людей совсем близко, метров на десять-двадцать. Но дилетантов в отряде Асанова не было. Они сумели подойти совсем близко к группе людей, расположившихся у поворота реки. Если бы они действительно шли по течению в этом месте, их не спасла бы даже отличная выучка. С расстояния в сто метров их просто расстреляли бы из автоматов.

Асанов вслушался в разговор боевиков.

- Долго нам еще ждать? - недовольно спросил один.

- Скоро они должны быть. Нам сообщили, они идут вверх по реке, - сказал чей-то уверенный голос.

- Много их?

- Ребята не разглядели. Говорят две лодки.

Асанов недовольно поморщился. Все-таки их заметили, когда они шли по еке. Нужно быть осторожнее в следующий раз. Он сосчитал, сколько людей идело и стояло у камней. Их было восемь человек. Не так много. Но это были таджики, причем в большинстве бывшие граждане Советского Союза. Асанов посмотрел на часы. Группа Рахимова должна была выйти к исходному месту. И все-таки стрелять очень не хотелось. Среди сидевших в засаде людей могли оказаться обманутые или запутавшиеся люди. Он недолго колебался.

- Я выйду к ним, - сказал Асанов Борзунову, - а вы держите их на мушке. В случае моего сигнала начинайте стрельбу. Но не раньше.

- Товарищ генерал, - попытался остановить его Борзунов, - это бандиты, фанатики.

- Они были граждане нашей страны. Не может быть, чтобы они все были фанатиками. Нужно поговорить с людьми, - Асанов просчитал, что если сражения не будет, люди расскажут о его решении всем отрядам в долине, а это, во-первых, внесет сумятицу в ряды оппозиции, а во-вторых, косвенным образом повлияет на, успешное решение всей операции, когда слух об отряде "Барса" дойдет до самого Нуруллы.

Он поднялся и, уже не таясь, в маскировочном костюме, пошел навстречу ошеломленным и напуганным его появлением людям.

- Ассаламу аллейкум, - произнес он традиционное восточное приветствие.

Еще не понимая, что происходит, некоторые ответили.

- Вааллейкума салам, - забормотали некоторые из них.

В маскировочном костюме в этой части страны мог появиться кто угодно - бандит, оппозиционер, контрабандист, представитель правительства, просто случайный прохожий. Война внесла свои представления о моде в этой части света.

- Мир вашему очагу, - произнес на фарси Акбар, - вы разрешите мне подойти к вашему огню?

- А кто ты такой? - спросил седой высокий мужчина, лет шестидесяти, с большой черной бородой, одетый, как и Асанов, в маскировочный военный костюм, очевидно, предводитель этой группы людей, - что тебе здесь нужно?

- Я таджик. Такой же, как и вы. Просто хочу побеседовать с вами.

- Таджик? - прищурился старик, - а откуда ты взялся в этой глуши, таджик? Может, ты с той стороны?!

Рассвело настолько, что теперь можно было разглядеть всех восьмерых, их оружие, их руки. Асанов стоял спокойно, заметив движение за спинами вооруженной группы. Неподготовленные люди забыли главную заповедь на войне, смотри во все стороны, имей глаза даже на затылке. Группа Рахманова уже вышла на расчетный рубеж.

- Да, с той стороны, - очень спокойно подтвердил Асанов.

Старик поднял автомат.

- Здесь ты и умрешь, собака.

- Подожди, - громко попросил Асанов, - не проливай первым крови. В твоем отряде могут быть не согласные с тобой.

- Огонь! - приказал старик, стреляя в упор.

Но Асанова там уже не было. Он приметил большой валун еще до того, как выйти к людям Абу-Кадыра. И прыгнул туда, точно рассчитав момент, когда в него начнут стрелять. "Жаль, - пронеслось в голове, - ни один не захотел даже выслушать меня".

Характерные щелчки выстрелов за спиной он услышал почти сразу. И одновременный треск автоматов с другой стороны. Через минуту все стихло. Он медленно, тяжело поднялся.

В разных позах лежали убитыми все восемь человек. Три автомата сзади в руках профессионалов сделали свое дело. Асанов не стал больше смотреть, ему всегда была противна мысль о расчетливом убийстве. Здесь было именно такое убийство. У несчастных не было ни единого шанса, ни одного. Справиться с профессионалами, которые взяли "в клещи" небольшую группу людей, да еще не подозревавших об этом - невозможно.

Борзунов, подойдя к убитым, деловито осматривал трупы, искал документы, бумаги. Рахимов наклонился, помогая ему.

- Да, - сказал, наконец, поднимаясь подполковник, - они были из отряда Абу-Кадыра. У некоторых даже в кармане паспорта бывшего СССР. Он показал два красных - "серпастых", "молоткастых" паспорта.

- Эти будут воевать всю свою жизнь. Вы напрасно так рисковали, Акбар Алиевич, - покачал головой Рахимов, - они никогда не пойдут на переговоры. Они потеряли слишком много.

- Знаю, - Асанов повернулся и пошел в направлении своего лагеря.

Навстречу ему шла Падерина. Увидев серое лицо Асанова, она остановилась.

- Что-нибудь произошло? Кто из наших? - спросила она.

- Наши как раз все целы, - тихо произнес Асанов, - у нас были очень неравные шансы.

- Люди Абу-Кадыра? - поняла Падерина.

Асанов кивнул и, уже не оборачиваясь, зашагал к лагерю.

Трупы они убрали, сложив курган из камней. Асанов, верный себе, прочел молитву над телами погибших.

- Не понимаю я его, - тихо шепнул Елагин Семенову, - боевой генерал, легендарный "Барс", прошел всю войну, а здесь ведет себя как афганский мулла. Он что, верующий?

- Нет, - тоже очень тихо сказал Рахимов, услышавший вопрос Елагина, - его друг попал в плен в Афганистане, приняв мусульманство. И тогда Асанов пообещал, если того отпустят, будет всегда соблюдать религиозные обряды при погребении даже своих врагов.

- А его отпустили? - спросил Елагин.

Асанов чуть повернулся. Рахимов умолк на полуслове.

Через минуту они уже строили курган из камней.

Вечером они снова вышли на реку. Падерина смотрела на Асанова. Тот был задумчив и мрачен. Может быть, он услышал слова Рахимова и вспомнил старшего лейтенанта Виктора Кичина? А может, он просто не любил убивать. После десяти лет войны такое иногда бывает...

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

IV

Воспоминания. Старший лейтенант Виктор Леонидович Кичин

Группа Кичина выехала из Газни на трех БМП. Каталось, ничего не предвещало катастрофы. Но, не доезжая до Мукура, их обстреляли из гранатометов и минометов окопавшиеся в горах моджахеды. Один БМП сразу превратился в горящий факел. Два других вели неравный бой почти даа часа, но нападавших было слишком много. Когда погиб командир группы - капитан Симонов, Кичин взял командование на себя. Но силы были слишком неравны.

Самого Кичина и пятерых его солдат моджахеды взяли в плен. Кичин был без сознания, его, сильно контуженного, нашли в крови за горящим БМП. Находка очень обрадовала нападавших - за офицера давали хорошие деньги. Солдаты и сержанты интересовали их меньше.

Узнав о нападении, Асанов вышел со своей группой и почти две недели они преследовали захвативших в плен Кичина моджахедов. Наконец, загнанные в горы, они попросили перемирия. Это тоже был один из парадоксов афганской войны, когда стороны объявляли о перемирии на каком-то конкретном участке или в городе. На переговоры от моджахедов пришел сам шейх Курбан, высокий, красивый мужчина, знавший почти полтора десятка языков. Среди афганских лидеров было много культурных, образованных людей. К сожалению, их было большинство на противоположной стороне. Среди "революционеров", как правило, преобладали люмпены и выскочки, гордившиеся своим крестьянским происхождением.

Асанов радушно приветствовал шейха Курбана и приказал подать традиционный чай.

- Ты преследуешь нас, - начал шейх после того, как сделал первый глоток чая, - уже две недели. Что тебе нужно, "Барс"? Мы много слышали о тебе. Таджики гордятся, что среди "шурави" есть такой таджик. Но почему именно нас. Что ты хочешь?

- Пленных. Верните их мне, и я отсюда уйду. Вы захватили моих людей. А я никогда не бросаю своих людей, - ответил Асанов.

- Мы взяли их в честном бою, - возразил шейх Курбан, - мы хотели обменять их на оружие.

- Только не со мной. Продовольствие, одежду, пожалуйста. А оружия не дам, - твердо ответил Асанов.

Это была одна из самых удивительных страниц войны. И самых позорных. Часто выручая своих пленных, некоторые командиры просто меняли оружие на солдат, не отдавая себе отчета, что это оружие еще будет стрелять против их товарищей.

- От тебя, - развел руками шейх Курбан, - мы не возьмем ничего.

- Почему такая избирательность, - улыбнулся Асанов, - именно от меня?

- Тебя хорошо знают в этих горах, - напомнил шейх, - люди верят тебе. Все пуштуны знают - твое слово закон. Ты никогда никого не обманывал. Поэтому мы отдадим тебе твоих людей просто так, безо всякого выкупа.

- Ну, что-то вы все равно потребуете, - понял Асанов.

- Да, "шурави", потребуем. Ты должен дать слово офицера, слово мусульманина, что всегда, когда будешь хоронить мусульман, ты будешь читать поминальные суры из корана, если рядом нет муллы, способного сделать это.

- Но я коммунист, - напомнил Асанов.

- Знаю, что ты безбожник. Но Аллах говорит, что спасутся те, которые уверовали. Может, я забочусь и о спасении твоей заблудшей души?

- Если вы освободите моих ребят, я дам такое слово, - подумав, ответил Асанов.

- Ты убил слишком много наших людей, "Барс", - спокойно сказал шейх, - искупи свою вину перед Аллахом. Хорони убитых по нашим обычаям. Больше мы от тебя ничего не хотим.

- Даю слово офицера, - поднялся Асанов, - если к вечеру люди будут в моем лагере, я всегда буду читать коран над убитыми мусульманами, если рядом не будет муллы. Даю слово, - повторил он.

- Твои люди будут здесь через два часа, - поднялся и шейх Курбан, - все пятеро.

- Шестеро, - напомнил ему Асанов, останавливая уже собиравшегося уходить шейха.

- Нет, пятеро, - возразил шейх, - твой раненый офицер был очень плох. Мы боялись, что он не выживет. И отправили его в Ургун. Он, наверно, уже в соседней стране, если еще остался жив.

Асанов замер. Получалось, что Кичина он уже достать не сможет. Но и брать обратно свое слово он не торопился. Его клятва стоила жизни и свободы пятерых людей. А это было совсем не так мало.

- Приводи людей, шейх Курбан, -сказал он уставшим голосом, - а я сразу уйду отсюда. И выполню свое обещание.

- Ты дал слово, - поднял руку шейх, - отныне все мусульмане будут знать, что и отважный "Барс" почитает Аллаха. Больше мне ничего не нужно.

Шейх Курбан сдержал слово. Не прошло и двух часов, как пленные солдаты были доставлены в лагерь Асанова. Но старшего лейтенанта Кичина среди них не было. Этот случай получил громкую огласку. Начальство даже объявило "выговор" Асанову за несанкционированные переговоры. Но его клятва обошла весь восточный Афганистан, спасая жизни многим советским пленным. Если среди "шурави" есть мусульмане, почитающие Аллаха, то не все они подлежат уничтожению, - справедливо рассуждали моджахеды.

А Кичин первые пять дней вообще ничего не помнил. Он был без сознания. Полуживого его привезли в лагерь моджахедов, и затем уже без надежд на спасение переправили ближе к границе. Некоторые даже советовали, не дожидаясь конца, отрубить ему голову. За голову офицеров давали больше денег. Это не было варварством или казнью в глазах моджахедов. Просто голову предъявляли в качестве доказательства. По нормам шариата разрешено членовредительство. И вору, например, могут отрубить руку. А неверную жену забросать камнями. Другой образ мыслей, другой образ жизни всегда вызывает негативную реакцию от настороженности до вражды. Не обязательно принимать чужой образ жизни, но понимать - необходимо.

Кичин выжил во многом благодаря врачу, оказавшемуся в лагере, представителю Красного Креста, арабу Адибу Фараху. Молодой врач самоотверженно боролся за жизнь тяжело раненного русского офицера и сумел победить. К концу второй недели стало ясно, что Виктор Кичин идет на поправку. Документы его почти все сгорели и никто даже не догадывался, что он старший лейтенант, офицер военной разведки. Считали, что он обычный пехотный командир, попавший в плен во время сражения. Если бы кто-нибудь узнал правду, Кичиным сразу занялись бы представители американских или пакистанских спецслужб.

Еще через неделю в лагерь приехал сам шейх Курбан. Одним из первых, кого он навестил, был пленный советский офицер.

- Хочу тебя обрадовать, - заявил шейх, - все твои люди освобождены. Они вернулись к своим благодаря помощи таджикского "Барса". Ты знал такого?

Конечно, Кичин знал своего командира, тогда еще подполковника Акбара Асанова или "Барса", как его называли в Таджикистане. Но особенно показывать этого здесь не стоило.

- Слышал о таком, - сказал Кичин переводчику. Он немного понимал пушту, на котором говорили в лагере, но решил этого не показывать.

- "Барс" дал мне слово всегда хоронить погибших мусульман по нашему, мусульманскому обычаю. Как думаешь, он сдержит свое слово?

- Если дал слово, значит, сдержит, - быстро ответил Кичин.

- Мы тоже так думаем. Тебя мы тогда не могли отпустить. Ты был очень плох. А здесь далеко до "шурави". Не пытайся отсюда бежать, офицер, у тебя ничего не выйдет, - показал шейх Курбан на горы, - эти горы без проводника не пройти. А в одиночку ты просто погибнешь.

- Вы хотите меня держать все время здесь? - спросил Кичин.

- Увидим, - ничего не сказал конкретного шейх и вышел из палатки.

А потом потянулись томительные дни. Кичину разрешали ходить по лагерю, и он постепенно знакомился со стариками, живущими здесь со своими семьями, с детьми, играющими среди палаток, с молодыми моджахедами, ушедшими в горы от бомбардировок своих кишлаков и взявшими в руки оружие, чтобы защитить свои земли и свои семьи. Многие бежали в горы только из-за необъяснимого страха перед "шурави". Другой образ жизци, атеизм безбожников вызывали страх сильнее, чем реальные снаряды и выстрелы.

Кичин, разговаривая с простыми людьми, вникая в их нехитрый, житейский быт, узнавая их привычки и особенности, начинал понимать, какой страшной трагедией обернулась война для афганцев. Авантюризм афганских политических деятелей, недальновидность советского руководства, отсутствие гибкости у военного командования стали основными источниками того массового исхода людей, который начался по всей стране с начала восьмидесятых. Любая война являет собой зло в первозданном, почти рафинированном виде, включая в себя

все необходимые компоненты насилия, надругательства, отсутствия любых прав граждан, беззакония, попрания божеских и человеческих норм. Но гражданская война, усугубленная военной интервенцией, есть зло еще более страшное и горькое, когда множатся в любых количествах Каины, убивающие братьев своих и глас Божий вопиет "Где брат твой, Авель?"

Горький осадок "афганского синдрома" как-то смазал то обстоятельство, что в Афганистане идет гражданская война до сих пор, и тысячи граждан одного государства убивают своих соотечественников, единоверцев, братьев по крови. В некоторых афганских семьях зеркально повторялась ситуация типичной гражданской войны, когда старший сын, ушедший в город на заработки, является командиром роты или батальона, активистом Народно-демократической парии Афганистана, а младший брат, выросший в кишлаке - командиром отряда моджахедов. И несчастная мать молит Аллаха о сохранении жизни обоим сыновьям.

В таких условиях отношение моджахедов, за редким исключением, к представителям Советской Армии было куда более мягким, чем к представителям собственного народа. Таких афганцев обычно ждала мучительная смерть. Кичина особенно потряс один случай, происшедший спустя месяц после его пленения.

В одном из тяжелых сражений афганская семья потеряла сразу пятерых - отца и четверых сыновей. В живых остались только мать и младшая дочка тринадцати лет. Ошеломленный Кичин видел, как тяжело оплакивала свое горе женщина. И на следующий день привела за руку свою единственную дочь, последнего из .оставшихся в живых членов семьи и просила принять ее вместо погибших братьев. Война постепенно становилась воистину народной, а победить целый народ, как известно, нельзя. Его можно только уничтожить.

Дети полюбили мягкого, доброго "дядю Вита" и часами просиживали в его палатке. Он, когда-то работавший на фабрике игрушек, перед поступлением в ВУЗ, теперь начал вспоминать обретенные ранее навыки, мастеря детишкам забавные игрушки. В один из таких дней к нему снова пришел шейх Курбан. После того, как испуганные дети покинули палатку, шейх произнес, попросив переводчика переводить:

- Ты довольно давно живешь в нашем лагере. Больше месяца. Мы изучали тебя, ты изучал нас. Дети любят тебя, говорят, ты добрый человек. Но ты скрыл от нас, что не командовал в том бою своими людьми. Там был командир - капитан Симонов.

- Да, - ответил, дослушав переводчика, Кичин, - но после его смерти командовал я.

- Мы не можем найти данных о тебе в твоей воинской части, - нахмурился шейх, - может, ты не старший лейтенант, а у тебя другое звание. Может, у тебя другое имя. Солдат твоих мы давно отпустили и теперь узнать не можем, как твое настоящее имя.

Кичин насторожился. Ему с самого начала был неприятен этот разговор. Он представился Виктором Косолаповым, по имени своего, погибшего в прошлом году товарища, решив скрыть свою настоящую фамилию.

- Зачем мне скрывать свое имя. Тем более, свое звание. Я носил погоны не для того, чтобы вы меня забрали в плен, - ответил он.

- Да, - явно смутился шейх, - это правда. Но мы не до конца верим тебе. Поэтому мы хотим испытать тебя - примешь ли ты мусульманскую веру?

Кичин смутился. С одной стороны, он был воспитан, как убежденный атеист, каким и положено было быть военному разведчику, коммунисту. С другой - он понимал, достаточно ему отказаться и подозрения шейха усилятся тысячекратно. Он должен принимать решение.

- Я не знаю вашего языка, - осторожно ответил он.

- Этому мы тебя научим, - усмехнулся шейх.

- Но я не знаю и вашей религии.

- Это тоже не такая проблема. Тебя научат основным принципам шариата. А учиться этому можно всю жизнь. Кроме того, ты сможешь читать наши книги и на русском языке. Они специально отпечатаны для таких безбожников, как ты.

Колебаться больше не имело смысла. Он мог вызвать только подозрения.

- Хорошо, - кивнул Кичин, - когда это случится?

- Не так быстро, как ты думаешь, - сказал шейх, - для этого ты должен сначала многому научиться.

С этого дня Кичин начал отпускать бороду и усы. Конечно, можно было просто послать шейха ко всем чертям, сказать свое настоящее имя и принять мученическую смерть. Но молодой парень двадцати семи лет меньше всего подходил на роль мученика. А жизнь была так прекрасна.

С этого дня с Кичиным стал заниматься местный мулла, обучавший его языку и главным положениям корана. Знакомясь с основными постулатами мусульманской религии, Виктор Кичин удивлялся ее простоте и пониманию. Он, никогда не изучавший историю религии, с огромным удивлением узнал, что мусульманский мир почитает и пророка Иисуса Христоса и его мать - деву Марию, и чисто библейских персонажей - Авраама, Гавриила, Моисея. Он постигал мудрость, заложенную в книгах полуторатысячелетней давности, с удивлением замечая, что начинает верить этим истинам больше, чем лекциям своих преподавателей по атеизму. Некоторые вещи по истории он вообще узнавал впервые, начиная понимать, какие пласты мировой цивилизации скрывали от них в учебных заведениях.

Но вместе с тем где-то глубоко в нем сидело его советское воспитание, его пионерское детство, его комсомольская молодость. И это тоже было частью его судьбы и его души.

Скрывать свое знание языка становилось опасным, и он неохотно начал овладевать основами пуштунского языка, читать некоторые суры корана на фарси. В один из весенних, солнечных дней к нему пришли двое мужчин. Кичин знал, что должен пройти и через этот обряд посвящения, но, увидев мужчин, все-таки заколебался. Слишком необычной была плата за жизнь. Слишком тревожной для него. Согласно мусульманским обычаям его должны были обрезать, убирая крайнюю плоть. Нужно быть мужчиной, чтобы понять все его страхи. Но пути назад уже не было. Цирюльник дал выпить ему успокоительного, после чего Кичина раздели и положили на кровать. Двое мужчин свзязали ему руки и ноги. Для детей, которым делали обрезание, эта процедура проходила менее болезненно, чем для взрослого человека. Кичин, несмотря на налиток, внутренне напрягся. Цирюльник поднял огромные ножницы и... страшный крик Виктора Кичина потряс все соседние палатки.. Цирюльник быстро посыпал каким-то темным порошком.

- Все кончено, - сказал он, - не бойся. Заживет быстро.

Кичин, которому наконец развязали руки и ноги, провалился в спасительный сон.

Еще целую неделю он мылся водой со слабым содержанием марганца и, наконец, когда твердая корка, покрывающая рану, спала, понял, что все кончено.

Вскоре он получил мусульманское имя Вахтад и был перевезен в Пакистан, в небольшой город Хангу. Там, таких как он, оказалось восемь человек. Среди них были русские, татары, таджики, башкиры. Но единственным офицером был он - старший лейтенант Виктор Кичин, взявший себе имя Виктора Косолапова и называемый теперь таким чужим именем - Вахтад.

До них дошли слухи, что где-то советские пленные подняли мятеж, но их было слишком мало в городе, в котором размещались пять сотен афганских моджахедов, проходящих переподготовку в тренировочных лагерях под Хангу, где их готовили американские и пакистанские инструкторы.

Кичин провел за рубежом, в Пакистане, более шести лет. А в далекий сибирский город Ачинск продолжали поступать ответы из Министерства обороны СССР, где Виктор Кичин по-прежнему значился, как "пропавший без вести". А в город Семипалатинск, в Казахстане, шли сообщения, где подтверждалось, что Виктор Косолапов, по сведениям зарубежной прессы, находится в плену, в Пакистане, и сообщения о его смерти были не совсем точны.

И обе матери, в Семипалатинске и Ачинске. моли ли Бога о милости, прося вызволить их сыновей и вернуть домой. Виктор Кичин вернулся домой в марте девяносто второго. Он не понимал - куда он вернулся. В приграничном Пакистане было спокойнее. Его родины - Советского Союза - более не существовало. И не было многого другого. Он вернулся в чужую страну, в другое время.

Изменения, происшедшие в стране, потрясли его больше, чем изменения, происшедшие в его личной жизни. Он сбрил бороду, усы, сменил прическу, начал снова говорить по-русски, с трудом подбирая некоторые знакомые слова. Мать, истово верившая в его возвращение, уже покоилась на кладбище. В армии он был чужой. Летом девяносто второго он приехал к Акбару Асанову. Они долго сидели вместе, пили за павших, вспоминали погибших товарищей.

- Объясни мне, - говорил с болью Кичин, - что произошло? Как будто попал в девятнадцатый век. Везде идут войны - в Абхазии, в Азербайджане, в Молдавии. Нет нашей страны, а вместо нее этот ублюдочный трехцветный флаг деникинцев. Как это могло случиться?

- Многое случилось, Виктор, - с болью говорил Асанов, - многое изменилось. Сначала мы не придавали этому значения, а потом поняли, что уже поздно. Пока мы воевали в Афгане, нас предавали здесь политики. Все уже слишком поздно.

- Почему? - горячился Кичин, - почему никто не ударил кулаком, не крикнул - что же вы делаете, сукины дети?

- Пытались, - вздохнул Асанов, - кое-кто пытался ударить кулаком, даже танки вызывал. Но все было бесполезно. Та система себя отжила. Пойми, Виктор, она уже только мешала нам нормально существовать.

- Поэтому вы развалили страну?

- Это делал не я, - возразил Асанов.

- Но ты молчал, - разозлился Виктор, - хорошо, я тоже сукин сын, сидел все эти годы в плену, но я был контужен, тяжело ранен, я ведь в плен не сдавался по доброй воле. Все искал возможность бежать. Не было такой возможности, не было. Но вы же - сытые, довольные, счастливые жили в своей стране. И что вы с ней сделали?

- У нас тоже не было никакой возможности. Народ уже не принимал прежней системы. Все распалось. Тебе трудно это понять, Виктор, ты словно попал к нам из другого времени. Но это так. Последние годы был просто обвал. А в августе девяносто первого его пытались искусственно остановить. Некоторые считают этих людей героями, некоторые подлецами. Но сделанного не вернешь. Страны больше нет. Вместо нее Россия.

- А ты кто теперь. Иностранец? - съязвил Кичин, - гражданин другого государства.

- Я офицер российской армии, - возразил Асанов, - и таджик по национальности. Я не отрекаюсь ни от своего народа, ни от своей армии, ни от языка, на котором говорю.

- Как все это глупо, - поднял свой стакан Кичин, - там, в Афгане, мы воевали, выполняя свой интернациональный долг. Так нам, во всяком случае, говорили, но мы были представители великой страны, империи. Мы гордились своей страной. Что с вами случилось? Как могло получиться так, что вы забыли об этом. Где ваша присяга, господа офицеры? Сейчас ведь, кажется, модно говорить друг другу это слово "господа"? "Где была ваша совесть? Почему ни один генерал не пошел на Москву со своими полками, почему не остановил это безумие, эту вакханалию бесов?

- Все было не так, - Асанов залпом выпил свой стакан, стукнул его об стол, пойми, мир очень изменился. Изменилось сознание людей, сознание офицеров, настрой всей страны. Стали доказывать, что ничего хорошего у нас не было, что вся наша история за последние семьдесят лет - одно говно. Что нашими руководителями были маньяки Ленин, Троцкий, Сталин или слабоумные идиоты типа Брежнева, Хрущева и Черненко. Начали открыто писать о тридцать седьмом годе. Вместе с правдой нам сообщили, что мы все были либо стукачами, либо палачами. Население дрогнуло. А потом сказали, что ввод войск в Афганистан был преступлением. И, значит, мы с тобой, Виктор, уже не герои, а преступники. А потом написали, что в последней войне с Гитлером мы просто задавили его своими трупами, выиграв таким образом войну. И, наконец, сказали, что коммунисты ничуть не лучше фашистов, даже термин придумали "красно-коричневые". Что оставалось делать? Поднимать по тревоге полк? Так любого генерала тут же арестовали бы его собственные офицеры. Ты многого еще не знаешь, Виктор.

- И не хочу знать, - Виктор закрыл глаза, - знаешь, как тяжело было там, в Пакистане. Как я скучал по нашему черному хлебу, по нашим песням, по нашей водке. Не поверишь - иногда ночью пел сам себе, вспоминая все знакомые мелодии. Вот, думал, когда-нибудь вернусь и все. А теперь что? Приехал на родину, которой нет. Я ведь теперь за двоих живу - за себя и Витьку Косолапова из десантного. Его мать в Семипалатинске живет, значит, уже в другом государстве. И выходит, что я гражданин сразу двух государств - России и Казахстана.

Они выпили еще раз за Виктора Косолапова, за геройски погибшего майора Симонова, за Павку Свешникова, за всех остальных товарищей. Вечером Кичин уехал. Вскоре, получив наконец свои документы, бывший старший лейтенант военной разведки устроился работать на какой-то фабрике. Он еще несколько раз звонил Асанову, каждый раз все более отчаянный и неустроенный. Акбар ходил по кабинетам, даже просил Орлова. Все было бесполезно - человеку, отсидевшему шесть лет в плену, никто не верил. А тем более, когда стало известно, что Виктор стал мусульманином, словно его вера не позволяла ему работать в разведке.

Он погиб в октябре девяносто третьего, защищая Верховный Совет России - оплот своей последней надежды и веры. Так в не понявший, и не принявший происшедших перемен, он оказался чужим для страны, откуда ушел воевать восемь лет назад. На его похороны успел приехать Акбар Асанов. Это был его последний долг перед несчастным офицером, раздавленным неумолимым колесом времени.

V

К полудню следующего дня группа вышла наконец к подножью горного хребта, у небольшого селения Лими. В этом месте лодки пришлось затопить и весь груз перераспределить на восемь равных частей. Теперь начиналась самая трудная часть пути через горы, когда от людей Асанова требовалось почти альпинистское мастерство в скалолазании. Достали заранее приготовленные ледовые и скальные крючья, ледорубы, молотки, веревки. Ботинки у всех были на профилированной резиновой подошве.

Асанов подозвал Семенова и Елагина.

- Вы лучшие специалисты, оба мастера спорта по альпинизму. Как вы думаете, какой сложности наш маршрут по этим скалам?

Он знал, что все маршруты в альпинизме разбиты на шесть категорий трудности. Первые две категории были наиболее легкими, последние две требовали особого мастерства, почти виртуозного владения альпинистской техникой.

Елагин и Семенов добросовестно осмотрели в окуляры биноклей начало маршрута, просмотрели по карте весь предполагаемый путь, и в один голос заявили, что маршрут третьей категории сложности. Это означало, что необходима страховка и очень внимательное движение по маршруту. Асанов распорядился, чтобы первыми шли по маршруту Елагин - Чон Дин - Рахимов. Затем Семенов - Падерина - Машков. Замыкать движение должна пара Асанов - Борзунов. Генерал надеялся при этом на сноровку капитана.

Ночью идти через горы не имело смысла, но селение было слишком близко, и Асанов вынужден был выставить ночью двойную охрану, распорядившись дежурить по два часа, чтобы дать возможность отдохнуть всем членам группы, равномерно распределив силы на завтрашний день.

Ночь прошла спокойно. Из соседнего кишлака не доносилось никаких звуков, люди и животные спали. С рассветом Асанов поднял своих людей. Шел уже третий день и нужно было особенно торопиться. К счастью, в сонном селении все было спокойно.

Группа начала переход, когда солнце еще только поднималось над кишлаком, неохотно проглядывая между гор.

К чести офицеров, несмотря на трудный переход, они старались изо всех сил, помогая друг другу в трудных ситуациях. Им приходилось тащить на себе огромные рюкзаки с оружием, боеприпасами, костюмами, рацией, питанием на семь дней. Это было не столько сложно, сколько тяжело. Но никаких других вариантов не существовало. Идти приходилось с этим тяжким грузом и по этому сложному маршруту.

К полудню наконец решено было сделать первый привал. Асанов проверил по карте. Они прошли лишь треть маршрута и следовало торопиться.

- Отдых - полчаса, - распорядился генерал.

К нему подсел Рахимов.

- Вы думаете, люди Абу-Кадыра пойдут за нами?

- По этому маршруту нет. Но охотиться будут, безусловно. Мы дважды выходили на их людей. Слишком много убитых, - недовольно заметил Асанов.

- Люди устают, - осторожно заметил Рахимов, - думаете завтра утром успеем перейти этот хребет?

- Должны успеть, - ответил Асанов, - и так потеряли слишком много времени.

- Елагин говорит, впереди еще труднее будет, - напомнил Рахимов, - а у нас столько груза. Не дай, Бог, кто-нибудь сорвется.

- Что предлагаете? - спросил Асанов.

- Два-три человека с грузом идут медленно, не торопясь, могут даже подождать, - предложил Рахимов, - пятеро остальных налегке проходят маршрут и выходят к дороге на Зебак. После того как мы разобьем там лагерь, можно будет вернуться за грузом. Нам все равно нужны будут еще день-два, чтобы обстоятельнее узнать о Нурулле, о его людях. А за это время грузы спокойно дойдут до места назначения, и мы сумеем лучше подготовиться к операции.

- Разумное предложение, - согласился Асанов, - мы действительно будем работать в Зебаке довольно долго. Кого предлагаете в первой пятерке? В любом случае должны идти Падерина и Чон Дин, способный заменить Ташмухаммедова. Он знает местные языки, явный кореец, которого можно принять за китайца или киргиза. А у представителей этих наций на лице бывает меньше растительности, это уже неплохо, не вызовет подозрений.

- Значит, я должен остаться, - понял Рахимов.

- Другого выхода нет, - кивнул Асанов, - первую группу возглавлю лично. Вам оставляю Елагина и Борзунова. Елагин мастер спорта по альпинизму, а капитан Борзунов поразительно выносливый человек. Впятером мы выходим в долину, высылаем первую пару в Зебак и еще двое возвращаются за грузами. Пятый остается на связи.

- Все правильно, - согласился Рахимов, - тогда мы втроем остаемся здесь.

- А мы пойдем через ледник, - достал карту Асанов, - чтобы было быстрее. Возьмем с собой только самое необходимое. В Зебаке нас ждет связной.

- Не знал этого, - удивился Рахимов, - а почему вы не говорили?

- Пока нет ничего конкретного, - уклонился от ответа Асанов, затем, подумав, добавил, - не хотел давить на психику наших ребят.

Он поднялся, громко приказав:

- Падерина, Машков, Чон Дин, Семенов, идут вместе со мной. Остальные остаются здесь, будете идти в обход, очень медленно, не ввязываясь ни в какие бои. Это приказ. Падериной, Чон Дину взять все необходимое для "экскурсии" в Зебак.

Еще через полчаса они впятером выступили. Следовало торопиться. У Асанова тревожно заныло на душе, когда, оглянувшись, он увидел три одинокие фигуры оставшихся офицеров.

Они шли почти три часа, пока наконец не вышли к обозначенному месту. Идти нужно было через ледник. Семенов долго смотрел наверх, проверяя ледорубом толщину ледового покрытия.

- Здесь идти очень опасно, - наконец пробормотал он.

- Почему? - устало спросил Асанов.

Маршрут был, конечно, крайне трудным.

- Не нравится мне этот ледник.

Семенов вытер пот, снова ударил рядом с собой ледорубом.

- Здесь в любой момент может начаться обвал. Очень трудный переход.

- Какие предложения? - Асанов не любил, когда ставили только вопросы.

- Если пойдем; то крайне осторожно. Может начаться обвал. Нельзя кричать, стрелять, производить какой-либо шум.

- А пройти можно?

- Думаю, да. Здесь не так сложно.

- Тогда вперед.

Первым в связке понимался Семенов. За ним шел Чон Дин. Асанов шел третьим. Он не хотел себе признаваться, но подсознательно поставил Падерину после себя. Последним шел Машков.

Если для мастера спорта Семенова здесь было не так сложно, то остальным пришлось тяжко. Даже профессиональная подготовка не особенно помогала при переходе. Они почти достигли вершины, когда Асанов распорядился сделать привал.

- Полчаса, - сказал он, зная, что хребет нужно проходить быстро. Здесь в горах была довольно сильная ультрафиолетовая радиация. Уже темнело, а идти еще предстояло часа четыре.

- Утром вы должны быть в Зебаке, - сказал Асанов Падериной, - учтите, что Чон Дин знает только фарси. На пушту он говорит плохо. В Зебаке связной будет ждать вас на базаре, в лавке Али-Рахмана. Спросите: не ждет ли он вестей из Дели? Ответ: нет, мои родные в Бомбее. Он даст полную информацию о людях Нуруллы.

- Понимаю. - Падерина посмотрела на часы, - может, сократим наш привал на пятнадцать минут?

- Я согласен, - встал Асанов, - идем дальше.

Это был самый сложный, самый трудный отрезок пути. Приходилось пускать в ход даже скальные крючья, чтобы удержаться на отвесной скале. С другой стороны, солнце стремительно уходило за горизонт и следовало торопиться.

Много раз, потом, в следующие три дня Асанов будет спрашивать себя: правильно ли они поступили, выйдя вечером. Но ответа, так мучившего его, не найдет.

Они шли все вместе, держась близко друг от друга, когда внезапно Семенов поднял руку.

- Здесь нужно быть осторожнее, - сказал он, - сначала пойдем мы с Чон Дином. Потом поднимем всех остальных. Отцепившись от общей связки, двое офицеров поднимались по скале, вбивая страховочные крючья в камни.

Наконец они достигли вершины, бросили сверху веревку.

- Поднимайтесь, - крикнул Семенов, - все нормально.

Как и прежде, первым пошел Асанов. Несмотря на свой возраст, он сохранил удивительную подвижность, был в хорошей спортивной форме. Следом шла Падерина. Замыкающим поднимался Машков.

Все произошло неожиданно, словно в ужасном мелодраматическом кинофильме. Посыпались камни, и вдруг поскользнулся Машков. Миг, и он скользит, по скале, резко дернув веревку. Падерина, не удержавшись на ногах, падает, страховочный крюк, вбитый, видимо, не совсем сильно или расшатанный упавшим камнем, вылетает и уже двое людей несутся в бездну. Следующий страховочный крюк, покосившись, устоял.

Асанов сумел задержаться на скале. Двое людей нависли над бездной. Если не считать короткого восклицания Машкова, все происходило в полном молчании.

Асанов держался за скалу, чувствуя, как трудно поддерживать ему сразу двоих людей. Сверху раздавались крики Семенова и Чон Дина. Первый уже лез обратно, чтобы помочь генералу. Но Акбар чувствовал, что не выдержит. Веревка больно впилась в его левую руку, и он держал двоих практически одной рукой. И его силы постепенно иссякали.

Падерина и Машков замерли, стараясь не раскачивать веревцу, но Семенов явно не успевал; Все трое должны были оказаться внизу. Асанов знал, что не выпустит веревку и двое других офицеров это знали так же хорошо.

Неизвестно, что именно подумал Машков, но когда у Асанова начали сдавать силы, он достал нож.

- Нет! - закричала, увидевшая нож, Падерина, - не смей!

- Веревка не выдержит - немного виновато крикнул в ответ Машков, поднимая руку.

- Нет! - закричала Падерина.

Машков перерезал веревку. Тело полетело вниз и через десять секунд гулкий удар болью отозвался в сердцах всех четверых офицеров, оставшихся наверху.

Асанов сразу почувствовал, как уменьшился груз. Он перехватил веревку и начал тянуть изо всех сил.

Семенов был уже совсем рядом, когда Акбар наконец вытащил Падерину.

Она была бледнее обычного. И здесь она, пожалуй, впервые за время их экспедиции, не выдержала.

Бросившись к Асанову, она закусила губу. Нет, она не плакала, просто крепко обняла генерала, пытаясь отдышаться. А может, плакала, он не видел ее лица. А он, постаревший на десять лет, думал о семье Машкова, перед которыми он теперь будет отвечать всю свою оставшуюся жизнь. Как командир за своего подчиненного. За одного из своих людей он ответить не сумел. И уберечь не сумел. Старший лейтенант Викторас Моргунас...

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

VI

Воспоминания. Старший лейтенант Викторас Моргунас

Самые тяжелые бои развернулись в Афганистане в восемьдесят третьем-восемьдесят четвертом годах. Ставший Генеральным секретарем Юрий Андропов был убежден в возможности и необходимости окончания войны в Афганистане. Но, уже будучи тяжело больным, прикованным к постели человеком, он, хорошо знавший и контролировавший всю обстановку в стране, начинал реально терять контроль над ситуацией в далеком Афганистане. Министр обороны Устинов, другие полководцы знали, что от них ждут победных сообщений и бросали все новые, свежие силы для окончательного решения афганского вопроса. Но в самом Афганистане воевали уже даже дети и старики. Причем за обе стороны. Именно за обе, ибо тысячи афганцев воевали бок о бок с советскими солдатами и было бы неверно утверждать, что в десятилетней войне советские солдаты воевали с афганскими моджахедами. После восемьдесят пятого по решению командования советских войск они больше не принимали участия в непосредственных "чистках" городов и поселков. Советские войска блокировали тот или иной район, город, поселение, дорогу, а уже затем представители афганской народной армии начинали "чистку" на этой ограниченной территории, проводя карательные операции против моджахедов. Вскоре советское командование поняло, что авантюризм и популизм Бабрака Кармаля не приносит

никаких дивидендов, более того, он становится просто препятствием на пути решения афганской проблемы.

Одним из самых последовательных и верных друзей Советского Союза был руководитель местной службы безопасности Наджибулла. Причем, в отличие от Кармаля, он был большим прагматиком, трезво мыслящим рационалистом, умевшим при случае проявлять необходимую гибкость и понимание ситуации. Правда, в начале он представлялся как доктор Наджиб, но затем, поняв, что отталкивает верующих изменением своего имени, снова взял привычное Наджибулла.

Викторас приехал в Афганистан уже старшим лейтенантом в сентябре восемьдесят седьмого. Он был самым молодым из тех офицеров, с кем близко сошелся и подружился Акбар Асанов.

Родившийся в Паневежисе, тогда еще находившемся в составе единой страны, он с детских лет полюбил театр своего родного города, так прославившийся на весь мир своим созвездием актеров. Но в театральный ГИТИС он тогда не попал, помешал его плохой русский язык и довольно неуклюжие манеры молодого переростка. И он поступил в Институт иностранных языков. После его окончания он попал сначала на Кубу, так как изучал испанский, а уже затем в Афганистан. Командование военной разведки справедливо считало, что всех офицеров нужно проводить через войну, чтобы они получили необходимый опыт во время боевых действий. Это была и официальная позиция руководства Министерства обороны СССР. И старший лейтенант Викторас Моргунас, специалист-латиноамериканец, прекрасно владевший испанским языком, попал в Афганистан в группу тогда уже подполковника Акбара Асанова.

Они были вместе почти пять месяцев. Были под Джелалабадом, когда снаряды и мины рвались совсем рядом. Были в Кабуле, когда его обстреливали ракетами моджахеды, и каждый вылет из города был чреват роковыми последствиями. Однажды Викторас даже спас всю группу, когда под обстрелом сумел вывести БМП с сидевшими в нем офицерами военной разведки.

Он был нетороплив, как многие прибалты, обстоятелен, придирчив к мелочам. Его дед был старым большевиком, одним из тех литовских революционеров, кто восторженно приветствовал революцию и сражался во имя ее идеалов в гражданской- войне. Потом в тридцать седьмом он получил свою порцию благодарности в виду пули в затылок, когда был причислен к троцкистско-каменевско-зиновьевской банде. Отца вырастила бабушка. Но, вопреки всякому здравому смыслу и логике, она вырастила его убежденным коммунистом, не позволив себе ни разу усомниться в недостатках той системы, которая убила ее мужа. Это было одним из тех противоречий непостижимой для многих западных журналистов системы советского воспитания. Даже потеряв своего мужа, незаконно репрессированного, в застенках ежовских тюрем, оставшаяся в тридцать с небольшим вдовой с двумя детьми, женщина продолжала верить в саму систему, в ее ценности, истово полагая, что судьба ее мужа - лишь досадный сбой в функционировании этой системы.

Много лет спустя их внуки назовут это фанатизмом и отсутствием здравого смысла, оправдывая своих близких отсутствием информации, незнанием реального положения дел, незнакомством с основными постулатами системы. Но все это не совсем так. Среди тех, кто верил в идеалы, провозглашенные в октябре семнадцатого, были и знающие люди, и обладающие в полной мере информацией. Но они продолжали верить, не давая возможности хоть малейшим сомнений поколебать их убежденность. Именно эти люди шли по тонкому льду Кронштадта, подавляя мятеж восставших матросов. Именно они горели в паровозных топках и гибли в песках от пуль басмачей. Именно они потом, в сороковые, приняли на себя весь страшный удар чудовищной военной машины агрессора, выстояли и

победили. Именно они восстановили народное хозяйство страны. Именно они, поверив политическому руководству страны, отправлялись на БАМ, на строительство КАМАЗа, в Афганистан. Людям всегда нужны идеалы, без которых жизнь становится пресной и скучной. Во имя этих, пусть не всегда верно понимаемых идеалов, они отдавали свои жизни и свои судьбы. Так был воспитан отец Виктораса, так был воспитан сам Викторас, ставший членом партии уже в двадцать три года.

В начале восемьдесят восьмого Викторас был легко ранен в руку, когда, заслоняя приехавшего генерала, он сумел уберечь его от пули снайпера. Викторас был представлен к награде, его отправили лечиться в тогда еще далекий тыловой Душанбе. Асанов, успевший полюбить молодого офицера, дал ему блестящую характеристику. Позже он узнал, что Викторас был представлен к ордену, но где-то наверху решили, что вполне достаточно будет медали, которой и наградили старшего лейтенанта.

А затем начались прибалтийские события. В разведке Комитета государственной безопасности не любили и не доверяли прибалтам. И хотя саму революцию дважды спасали латышские стрелки, тем не менее в системе КГБ и в ее институтах литовцев почти не было. В разведке Министерства обороны, в ГРУ они иногда встречались. Моргунас, который был представлен к званию капитана, так и не получил очередного повышения по службе. А позже ему отказали и в новой звездочке. К тому времени сепаратизм литовских властей стал почти нормой для страны, а движение за независимость возглавил лидер литовских коммунистов Бразаускас.

В апреле восемьдесят девятого в Грузии пролилась первая кровь. Стало ясно, что следующая на очереди - Литва. Воспитанный на преданности идеалам интернационализма и коммунизма, старший лейтенант Викторас Моргунас не мог и не хотел понимать, почему Литва должна отделяться от единой страны, его страны, - в которой он вырос. И тогда он подал рапорт, чтобы быть ближе к своим, к своему народу, остаться со своей семьей - отцом, матерью, сестрой. Начальство удовлетворило его просьбу подозрительно быстро, словно ждали, когда он подаст подобный рапорт. В конце восемьдесят девятого ему присвоили звание капитана уже в военкомате Литовской республики, куда он был откомандирован. Жизнь теряла всякий смысл.

В январе девяностого кровь пролилась на этот раз в Баку. Сотни убитых, раздавленных танками людей, противостояние между народом и армией еще раз продемонстрировали, каким может быть "литовский путь" освобождения из империи. Капитана Моргунаса к тому времени взяли работать в отделение Литовского КГБ, людей катастрофически не хватало, некоторые начали уходить с работы, другие выходили из партии. И хотя в самом КГБ таких случаев не было, но все труднее становилось пополнять ряды "славных продолжателей дела Дзержинского".

Через два месяца на выборах победили националисты. Их лидер – бывший музыкант, решивший сыграть на популизме литовцев, напоминал чертика из табакерки, словно внезапно выскочившего при открытии ящика гласности, чтобы напугать всех присутствующих. К тому времени Горбачев стремительно терял свой авторитет, все сильнее приближая огромную страну к невиданной трагедии.

Моргунас, искренне полагавший, что распад Советского Союза станет трагедией для его народа, был одним из немногих литовцев, не принимающих философию чертиков из табакерки. Но ничего остановить уже было нельзя. Они работали в те дни сутками, отлично зная, кто именно из новых популистов является агентами КГБ или стукачами МВД. Позже, когда выяснится, что среди них были самые выдающиеся деятели прибалтийских чертиков, наступит шок отрезвления. Внезапно выяснится, что очень многие лидеры популистских фронтов, ставшие позднее премьерами и министрами иностранных дел, были в свое время штатными стукачами того самого КГБ, против засилия которого они боролись так неистово и страстно. Но ситуация в стране становилась все более бесконтрольной. Наконец в январе девяносто первого пролилась кровь и в самой Литве. Потрясенные пролитой кровью тысячи литовцев бросали свои партийные билеты, уничтожали советские паспорта, отказывая империи в праве на существование. Уже тогда стало ясно, что Литва ушла. И ее не вернуть обратно никакими танками. Моргунас не бросил в те дни своего партбилета. Слишком сильной оказалась инерция воспитания, полученные в детстве убеждения и идеалы. А потом был август девяносто первого года.

Тысячи людей, среди которых был и Викторас Моргунас, услышав утренние новости девятнадцатого августа, поверили, наконец, что страна возрождается, что еще возможно спасение империи, пусть ценой репрессий, пусть ценой временного отступления. Слишком памятен был характерный пример Польши, где Ярузельский удержал страну от катастрофы. Но оказалось, что стареют не только идеалы. Система, столько лет подавлявшая инакомыслие, система, требовавшая безусловного подчинения и соблюдения правил игры, система, при которой чаще всего талантливые и умные люди оказывались вне политики, а проходимцы и карьеристы делали себе карьеру. Система, осуществлявшая отбор на генетическом уровне, при которой нужно было доказывать никчемность своих хромосом и ничтожность своих родителей для успешного продвижения наверх. Эта система оказалась не в состоянии дать стране в решающий момент своего Ярузельского или своего Пиночета. Вместо трагедии получился фарс. Вся страна и весь мир увидели в перерывах между танцующими лебедями трясущиеся руки вице-президента. Это был крах, конец всей системы, так долго служившей каркасом империи.

Горбачев вернулся из Фороса национальным героем, но его дни уже были сочтены. Ельцин тыкал ему в бумаги, чувствуя себя победителем и освободителем Президента. Под нажимом своего вечного оппонента Горбачев объявил о запрещении Коммунистической партии Советского Союза. А еще через несколько дней была признана независимость Литвы, Латвии и Эстонии.

Моргунас еще застал тот день, когда в их учреждение ворвались маленькие чертики из табакерки, радуясь, что наконец смогут стать самостоятельными фигурами в этом клоунском балагане. Он видел, как срочно уничтожались дела видных деятелей правящей партии, как сжигались компрометирующие материалы, как изгонялись офицеры, вся вина которых состояла в том, что они честно служили своей стране, представляя ее от Балтики до Тихого океана. Он не мог принять эти перемены. Первые два месяца он ходил, как помешанный, пытаясь осознать происходящее. Но иррациональность ситуации давила на него, общая эйфория чертиков действовала на нервы, а торжествующий музыкант, дирижировавший уже целым народом, вызывал ужас и разочарование. Вскоре выяснилось, что Моргунас не может никуда устроиться на работу. Его принадлежность к организациям, печально известным своими репрессиями и преследованиями, сделала из него безработного. В тридцать лет он стал никому не нужен в своей стране, в своей Литве.

К тому времени потерял свое былое значение и всемирно известный театр в Паневежисе, когда умер режиссер, сошли со сцены многие актеры и театр превратился в заурядный провинциальный театр времен Литовской республики. Еще через два месяца Моргунаса стали называть оккупантом, прислужником русских, кровавым палачом афганского народа. Он, честно и преданно служивший своей стране, проливавший кровь во имя ее идеалов, оказался вдруг, предателем и наймитом для одной сотой ее части, в той местности, где жили

представители его народа.

Это было больно, горько и обидно. Никто не хотел слушать, никто не хотел понимать. Родители, видевшие его состояние, советовали ему уехать, перебраться в соседнюю страну, но он не представлял себе жизни без них, без блестящего Вильнюса, без старинного Каунаса, без родного Паневежиса. Это была его родина, и он никуда отсюда уезжать не собирался. А спустя еще некоторое время его хоронили в родном Паневежисе. Так и не приняв распада большой страны, не сумев примириться с чертиками из табакерки, он ушел из жизни растерянный и обманутый. В последние дни он вспоминал друзей, звонил им из Литвы. Последний разговор у него был с генералом Акбаром Асановым. Он ничего не сказал своему бывшему командиру, уверяя его, что жизнь налаживается. Застрелился он утром, на своей квартире в Вильнюсе, где жил один, так н не успев жениться. А может, этой к лучшему. У него даже не было своей любимой девушки. В Афганистане ему казалось, что вся жизнь еще впереди. В последние минуты он вспомнил, как выводил под огнем моджахедов свой БМП. На столе нашли записку с несколькими словами: "Прости меня мама, больше так не могу. Похороните в Паневежисе, рядом с бабушкой".

VII

Тяжелая и нелепая смерть майора Машкова потрясла всех четверых. Оставшийся спуск прошел в полном молчании, пока наконец в полночь они не вышли к небольшой реке, где Асанов объявил еще один привал. Он решил сам дежурить в эту тяжелую ночь, давая отдых всем троим офицерам. Падериной и Чон Дину нужно было отоспаться перед завтрашним выходом в Зебак, а Семенов, протащивший всю группу ведомым, просто мог свалиться от усталости. Кроме того, им предстояло разбить лагерь, идти обратно за грузом и охраняющими его офицерами.

Он ходил в эту ночь с тяжелым грузом давящих на него воспоминаний. Генерал понимал, что их операция необходима. Командование службы внешней разведки и его собственное руководство, планируя эту операцию, исходили из исключительности задания полковника Кречетова и его обязательного закрепления в Афганистане. Но в качестве доказательства был избран отряд Асанова, который по логике должен был погибнуть, доказывая всю важность захваченного офицера. Еще не достигнув цели, они уже потеряли двоих офицеров, и Асанов боялся, что это будут не единственные потери в этой экспедиции. И его задача, командира и старшего по званию офицера, была четко сформулирована. Сначала закрепление Кречетова, затем проход отряда и безопасность его членов. Только затем. Захватившие в плен Кречетова бандиты Нуруллы должны были убедиться в его абсолютной важности и сообщить об этом по цепочке. Только тогда им заинтересуются американские или пакистанские разведчики. Только невероятная по своей дерзости попытка освобождения Кречетова может создать ему имидж очень нужного человека, в котором западные спецслужбы должны быть заинтересованы.

Генерал понимал всю стратегию этой сложной игры. Кречетова нельзя было просто сдавать американцам. Его нельзя было просто подставлять им. Они сами должны были заинтересоваться Кречетовым. Они сами должны были узнать о попытке освобождения одного из офицеров, захваченного отрядом Нуруллы. И, наконец, они должны были поверить, что сами смогли вычислить принадлежность Кречетова к разведывательным ведомствам. Для этого и шел отряд генерала Асанова. Для этого они потеряли уже двух людей. И, наконец, для этого они рисковали своими жизнями, чтобы обеспечить успешное проведение всей операции.

Никто из спящих сейчас на земле людей, никто из оставшихся в горах офицеров и не подозревал, насколько сложна и непредсказуема будет их дальнейшая судьба. Насколько нужно и не нужно освобождать Кречетова. Это было трудное, высшее математическое уравнение, результатом которого должна была стать теорема доказательства случайного пленения полковника Кречетова.

Но для этого его люди должны были выложиться полностью. И теперь, обходя свой импровизированный лагерь, генерал все время размышлял – стоила ли таких жертв эта теорема. Не слишком ли дорогой была цена за внедрение агента службы внешней разведки в иностранную разведсеть?

Под утро он разбудил всех троих. Падерина и Чон Дин, развязав рюкзаки, начали одеваться, готовясь к совместной "экскурсии" в город. Первоначально на роль супруга для одетой в парацджу Падериной планировался майор Ташмухаммедов. Он был выше ростом, хорошо знал местные условия, языки, обычаи, мог стать ведущим в группе. Но после рокового несчастья при приземлении их план пришлось срочно корректировать. С Падериной отправлялся Чон Дин, который был чуть меньше ее ростом. И вдобавок не так хорошо знал местные условия. Правда, здесь имелся и некоторый позитивный результат, так как Чон Дина при всем желании нельзя было принять за русского шпиона, настолько характерным было его лицо, кошачья, мягкая походка и внешность корейца или киргиза. У Падериной под паранджой было спрятано два пистолета - висевших на специальных ремнях. У Чон Дина ничего с собой не было, если не считать его рук, по праву считавшихся почти боевым оружием в полевых условиях.

Когда они были готовы, Асанов пожелал им счастливого пути, напомнил о связном и потом долго смотрел им вслед. Чои Дин был немного меньше семенящей за ним женщины, но на Востоке рост мужчины не имел никакого значения в сравнении с женщиной.

Небольшой городок Зебак насчитывал к началу девяностых годов немногим более шести тысяч человек, но затем из-за хлынувщих сюда таджикских беженцев и представителей непримиршдой оппозиции, начал разрастаться и к описываеыым событиям насчитывал уже около восьми тысяч человек. При этом в городе жили и китайцы, и корейцы, и киргизы, и пуштуны. Но больше всего, почти семьдесят процентов населения города, были таджики, среди которых встречались бывшие граждане Советского Союза. Среди них было много людей с неустойчивой психикой, авантюристов и просто бандитов. Всякое действие рождает противодействие, и победа сторонников Рахманова в гражданской войне в Таджикистане образовала мощную эмигрантскую волну по ту сторону бывшей государственной границы СССР.

Даже во время войны Зебак был несколько в стороне от боевых действий, что было обусловлено его отдаленностью от центра, труднодоступностью, горными перевалами и близостью границ могущественного северного соседа. После распада Советского Союза Зебак становится одним из центров исламских сил таджикской оппозиции, а также перевалочным пунктом для все более конкурирующих банд контрабандистов, создавших здесь своеобразное место встречи наркодельцов. В городе они обменивались последней информацией, покупали оружие, продавали партии наркотиков оптовым покупателям.

Жителям некогда тихого города не нравилось соседство бандитов и отрядов оппозиции, но протестовать не имело смысла, да и было опасно. Вот почему городская власть в Зебаке существовала чисто номинально, а реальная власть была у контролирующих город отрядов Нуруллы, Абу-Кадыра и Алимурата.

Последний был бывшим командиром батальона народной афганской армии, перешедший на сторону оппозиции еще в восемьдесят шестом и поддерживающим военные формирования генерала Дустума.

Зебак расположен в провинции Бадахшан, на самом севере страны. Столица провинции, ее административный и политический центр Файзабад находился в ста километрах отсюда. В условиях постоянной войны, противоборства различных отрядов, не прекращающихся стычек между разными бандами, до Файзабада добраться было практически невозможно. Это не считая труднопроходимых горных дорог, часто засыпаемых снегом и камнями. Сам город Зебак был расположен на высоте более чем пяти тысяч метров, окруженный со всех сторон всегда величественными и снежными вершинами. В такой ситуации сто километров, отделяющих Зебак от Файзабада, и более четырехсот километров до Кабула делали их какими-то нереальными городами, словно расположенными на другой планете, живущими по своим собственным законам и не имеющими никакой связи друг с другом.

Зато отсюда было всего сорок километров до границы с Пакистаном и еще столько же до Читрала, пакистанского небольшого городка, где находился резидент ЦРУ и представители пакистанской военной разведки. Именно для них и планировали весь своеобразный спектакль группы Асанова.

Войти в городок, где живет всего несколько тысяч человек, незамеченными, невозможно. Именно поэтому Падерина и Чон Дин постарались попасть в Зебак после утреннего намаза, когда жители уже начали выгонять коз на горные поляны. Городок постепенно оживал - люди спешили строить, торговать, мастерить. Дымились домашние тендиры - своеобразные мини-пекарни, где готовился хлеб на всю семью. Некоторые мужчины спешили на небольшие поля, расположенные у подножья гор.

В этом горном городке не было своего большого базара, так характерного для восточных городов. Вместо него функционировала одна небольшая улица, где были расположены лавки нескольких местных торговцев и приезжающих сюда из других областей купцов.

Если бы не отряды Нуруллы и Алимурата, время от времени устраивающих кровавые разборки, если бы не боевики Абу-Кадыра, жители городка жили бы своей размеренной жизнью, какой жили их предки за тысячу лет до описываемых нами событий. Но война властно вмешалась в тихую мирную жизнь Зебака. На улицах города стали появляться пьяные люди, что было дико для горцев, не знавших до того таких пороков. Кое-где раздавались выстрелы, слышались крики загулявших боевиков. Война разрушила весь традиционный уклад жизни, внесла сумятицу в умы горожан, породила ранее неведомые пороки и беды.

Двое вошедших в городок людей сразу обратили на себя внимание. У одного из домов они остановились около одиноко сидевшего старика. В тяжелых, горных условиях, когда все члены семьи обязаны трудиться, дабы выжить, созерцателем и наблюдателем может быть только абсолютно немощный старик. Именно такой и сидел перед ними.

- Ассалам аллейкум, - поздоровался на фарси Чон Дин, - да пошлет Аллах удачу этому дому.

- Валлейкума салам, - отозвался старик, - кого ты ищешь, незнакомец, могу ли я тебе чем-нибудь помочь?

- Мы пришли издалека, - начал Чон Дин, - наш путь был долгим и трудным. Мы ищем здесь лавку Али-Рахмана, да будет благословенно имя его и имя его отца.

- Это недалеко, - показал старик, - совсем рядом. Пройдите вперед три дома и сверните направо. А потом-все время прямо. Наши лавки расположены там.

- Спасибо тебе, добрый человек.

- Но Али-Рахмана, кажется, нет, - вдруг добавил старик, - я уже два дня не вижу его.

- Мы посмотрим, - улыбнулся Чон Дин, взглянув на Падерину. Та согласно кивнула головой.

Они прошли по дороге, указанной стариком, выпили воды у колодца и направились дальше. У некоторых домов стояли телеги без лошадей. Очевидно всех лошадей успели мобилизовать для прохождения горных троп или бандиты, или правительственные войска. Хотя жители города давно не различали кто есть кто, не пытаясь, разобраться в хитроумных сплетениях кабульской официальной политики.

Ближе к дому Али-Рахмана телеги встречались все реже, ибо торговцы, как народ предприимчивый, предпочитали прятать своих лошадей и, соответственно, телеги от назойливых посетителей и незваных гостей. Торговая улица Зебака была вместилищем двадцати-тридцати лавок и пекарен, и если раньше здесь еще можно было услышать голоса или громкие споры, то теперь, вот уже несколько лет, на улице стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь изредка случайными покупателями.

Лавка Али-Рахмана была ближе к концу улицы, там, где начинался обрыв и весело журчала небольшая речка. Чон Дину сразу не понравилась подозрительная тишина у этого дома, хотя сама лавка была открыта. Он сделал знак Падериной остановиться и тихо попросил:

- Я пойду первым. Если понадобится, вы войдете позже. На войне все решают секунды. Правильная тактика - верный залог успеха.

Подполковник Падерина согласно кивнула головой. Она понимала, что войти для первого контакта должен мужчина. Это было правильно по местным нормам и верно с точки зрения психологии афганских моджахедов, если бы вдруг они оказались в этой лавке.

Чон Дин, наклонившись, вошел в лавку Али-Рахмана. За прилавком стоял молодой парень лет двадцати в обычном для этих мест наряде - широких штанах, рубахе навыпуск, тяжелой безрукавке из козьей шкуры.

- День добрый, - поздоровался Чон Дин, - мне нужен Али-Рахман.

- Добрый день, - отозвался парень, - но его нет. Он уехал в Кабул.

- Прости меня за мою назойливость, - на Востоке приняты витиеватые выражения и многословные формулировки, - но ты не мог бы мне сообщить, когда это произошло?

- Два месяца назад.-сообщил парень, - он вернется через еще один месяц.

"Почему он врет? - подумал Чон Дин, - ведь им передали этот адрес несколько дней назад. Неужели у них не было никаких контактов с этим связным? Непонятно. Нужно проверить", - решил он и спросил:

- Прости меня еще раз, но скажи, ты не ждешь никаких известий из славного города Дели?

Парень замер, покраснел, посмотрел по сторонам.

- Войди, - показал он на другую дверь, пропуская в соседнюю комнату гостя первым.

- Как ты сказал? - спросил, заикаясь, парень.

- Не ждешь ли ты каких-нибудь вестей из Дели? - повторил Чон Дин и вдруг почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит. Он резко обернулся и увидел направленное на него дуло винтовки.

Link to comment
Share on other sites

Guest Эльтебер

VIII

Воспоминания. Старший лейтенант Вячеслав Черкасов

Из всех офицеров, прошедших войну вместе с Акбаром Асановым, это был самый дерзкий, самый отчаянный и самый смелый. Скорее, даже безрассудный, если такой термин может быть применим к офицеру военной разведки. Казалось, он был заговоренный. Смерть избегала его, словно опасаясь отчаянного напора этого человека, его колоссальной внутренней энергии. Пули дважды пробивали ему куртку, даже не задев ее обладателя. Вместе с десантниками он бывал в самых трудных местах, лазил в горы, ходил один в кишлаки. Его информация всегда была точной и своевременной, словно он опрашивал руководителей моджахедов, перед тем как принести сведения.

В Афганистан он попал летом восемьдесят шестого. К тому времени стало ясно, что предстоит затяжная война. Несмотря на все усилия, в предыдущие годы перелома в войне добиться так и не удалось. Племена, кочевавшие на юге по всей афгано-пакистанской границе, по-прежнему отказывались признавать безбожную власть, столь строго ограничивающую их традиционное перемещение. В горах устанавливались свои законы, с запада шли отряды наиболее непримиримых фанатиков, получавших оружие и деньги из соседнего Ирана. Практически все соседи Афганистана оказались втянутыми в эту войну. Исламский Иран с самого начала широко практиковал помощь религиозным отрядам, выступающим под знаменами исламской революции. Несмотря на изнурительную войну с Ираком, иранское правительство находило возможность для помощи своим братьям-единоверцам в соседней стране. Правда, делать это приходилось достаточно осторожно, дабы не разозлить своего могучего северного соседа. Проамерикански настроенный Пакистан никогда и не скрывал своей позиции.

Тысячи инструкторов из западных стран, мощная поддержка оружием, непрерывные поставки медикаментов, продовольствия, техники для воюющих моджахедов не были особым секретом. Поставки шли из Америки и Израиля, из Франции и Англии, из Китая и Германии. Миллионы долларов оседали в сейфах пакистанских чиновников, продающих в другие руки гуманитарную помощь Запада. Еще десятки миллионов оставались на счетах лидеров афганских моджахедов, на которых не жалели ни новейшее вооружение, ни щедрые подачки. На севере активизировалась разведка Китая, считавшего, что активность Советского Союза в этом регионе противоречит долговременным интересам самого Китая. И, наконец, в конфликте была задействована Индия, с помощью которой советское руководство постоянно держало в напряжении огромную по протяженности пакистано-индийскую границу, оказывая довольно сильное давление на пакистанские власти. Таким образом, в этом внешне очень локальном конфликте приняли участие страны от Ирака до Китая, образовав ту самую дугу нестабильности, о которой любил говорить помощник Президента Картера по национальной безопасности Збигнев Бзежинский, словно предвидевший последующие события в восьмидесятые годы.

В Советском Союзе утверждалась новая эра. Появились такие слова в политическом лексиконе страны, как "гласность", "демократия", "плюрализм". А в самом Афганистане по-прежнему шла война. После восемьдесят пятого-шестого годов эта война приняла характер партизанской борьбы против гарнизонов советских войск и собственных неверных, продадшихся иностранцам. В некоторых областях даже устанавливалось негласное разделение зон, при котором в крупных городах и поселках действовали представители официальной власти и части контингента советских войск а в кишлаках и селениях контроль оставался за представителями афганской оппозиции.

К тому времени у оппозиции стали появляться подлинные лидеры, способные на консолидацию довольно большого числа людей, имевшие собственные программы выхода страны из кризиса. Асанов иногда встречался с некоторыми из них и успевал заметить, как выросли в последние годы командиры моджахедов, какой культурный и нравственный .потенциал заложен в этих людях. Позже в фильмах и книгах он с удивлением встречал образы всегда непримиримых фанатиков или почти людоедов, против которых действовали советские солдаты. На самом деле все это было очень далеко от истины. Среди моджахедов, конечно, бывали и неистовые фанатики и просто идиоты, но бывали и другие - выпускники лучших теологических институтов Востока, потомственные аристократы из афганских родовых семей, крупные инженеры и предприниматели, получавшие образование в известных центрах научной мысли Франции, Англии, США. Но это касалось только высшего, очень тонкого слоя афганской оппозиции. На девяносто процентов она состояла из племенных образований и озлобленных крестьян, просто по необходимости взявших оружие в руки. Позже многие из них так и не смогут никогда вернуться в свои дома, на свои поля, в свои кишлаки. Убивать на войне станет их основной профессией. И потянутся наемники из Афганистана во многие бывшие республики Советского Союза, продолжая сражаться и убивать, словно своеобразное возмездие за десятилетие отчаяния и ненависти. Посеявшие бурю - пожинают ураган.

Война сделает из мирных афганских крестьян профессиональных наймитов, убийц по контракту и это будет тоже итогом десятилетнего противостояния. Но война изменила не только менталитет афганских крестьян. Прошедшие войну оставались на всю жизнь ущербными инвалидами, ибо, оставаясь физически целыми, они нравственно перерождались. Нельзя убивать друтого человека и не терять ничего в своей собственной душе. Нельзя видеть кровь и не содрогаться. Нельзя стрелять по живым мишеням, получая при этом своеобразное удовлетворение. Как только это происходит, духовному существованию индивидуума приходит конец и вместо него появляется хладнокровное, эгоистическое существо, нравственно ущербное, с чудовищным потенциалом равнодушия к чужой боли. Нужно обладать очень большим запасом душевных сил, нравственного здоровья, чтобы противостоять всем ужасам войны и ее разлагающему влиянию.

Асанов стал с удивлением замечать, что храбрость Черкасова граничила с дерзостью, хладнокровие сменилось жестокостью, а равнодушие к чужой беде становилось нормой. Узнав о том, что два батальона одного из полков народной афганской армии собираются перейти на сторону моджахедов, Черкасов не колеблясь вызвал штурмовые самолеты и вертолеты для полного уничтожения предполагаемых дезертиров.

Двигавшиеся по дороге машины и техника полка вместе с находившимися в них людьми были подвергнуты прицельному бомбометанию. Ошеломленные и раздавленные внезапно появившимися самолетами бойцы даже не подумали организовать сопротивление, рассредоточиться, попытаться найти укрытие. Практически с близкого расстояния они были расстреляны и растерзаны сыпавшимися на их головы бомбами. Среди тех, кто уничтожал этот полк, был и полковник Руцкой, будущий Герой Советского Союза и вице-президент огромной страны. При этом ни он, ни его товарищи не видели в подобном задании ничего противоестественного, ибо война приучала к жестокости и крови. Из находившихся на дороге полутора тысяч человек уцелело не более тридцати, которых потом вылавливали поодиночке сотрудники афганских органов безопасности.

Асанов был недоволен. Более того, он был взбешен. Вызывать штурмовиков на людей, не разделявших идеологических позиций официальных афганских властей, было, по его мнению, слишком жестоко. Он понимал, что многие из уходящих батальонов могли воевать в будущем на стороне моджахедов. Но даже это, по его мнению, не оправдывало такой варварской бомбардировки полка. Среди погибших людей могли быть растерявшиеся, запутавшиеся, просто поддавшиеся на уговоры люди. По его мнению, следовало окружить уходивший полк и попытаться поговорить с его неформальными лидерами. А уничтожить полк, не имевший огневой поддержки и тяжелого вооружения, не представляло никакого труда. Но Черкасов с ним не соглашался. Это была их первая крупная размолвка. Черкасов не понимал, почему он должен был уговаривать уходящих дезертиров. Они двигались к границе, чтобы влиться в ряды революционной оппозиции и этим поставили себя вне закона, считал Черкасов. А сам Асанов видел в этих людях темных, зачастую полуграмотных бывших крестьянских парней, не всегда разбирающихся в ситуации и тем более не понимающих идеологические мотивы своего решения.

Но Черкасов тогда не принял его точку зрения. Асанов разрешал своим подчиненным иметь свое мнение, однако позиция Черкасова его глубоко задевала. Это был первый такой случай в его биографии. Среди офицеров ГРУ, известных своим интеллектом и творческим потенциалом, меньше всего можно было найти бездумных исполнителей или жестоких наймитов.

Старший лейтенант по-прежнему оставался одним из лучших его офицеров, таким же смелым, храбрым, находчивым, отчаянным, но Асанов, сумевший разглядеть нечто глубоко чуждое его сути, уже не мог относиться к Черкасову с прежней симпатией.

А потом он уехал в Москву, куда подполковника Асанова отозвали зимой восемьдесят восьмого. Когда через десять месяцев Асанов вернулся, Черкасова уже не было среди офицеров ГРУ. Он был откомандирован в Киев, где проходил переподготовку. Позже Асанов узнал, что за драку в ресторане Черкасов был отчислен из офицерского состава ГРУ и вообще оставил армейскую службу. Случайно, спустя несколько лет, он узнал подробности всего инцидента. В мае восемьдесят девятого вся страна смотрела заседания съезда, взволнованно обсуждая выступления народных депутатов. Это был первый опыт подлинной гласности, и от непривычного зрелища многие проводили у голубых экранов целые дни, стараясь не упустить никаких подробностей. На одном из заседаний академик Сахаров заявил, что ввод войск в Афганистан был трагической ошибкой. С этим можно было согласиться, но когда немного растерявшийся и плохо изъяснявшийся академик неодобрительно отозвался и о Советской Армии, выполнявшей в Афганистане волю политического руководства страны, в зале поднялся шум. Начался скандал. Многие выступавшие, глубоко оскорбленные выступлением Сахарова, опровергали его слова, доказывая, как действительно героически сражались офицеры и солдаты Советской Армии.

Попросивший вновь слова для выступления Сахаров, которому уже просто не давали говорить, заявил, что никогда и не думал оскорблять представителей армии, ее воинов. Но в зале уже не хотели слушать.

Вечером этого дня Черкасов с товарищем обедали в ресторане. Как первые плоды намечавшейся кооперации и капитализации в стране начали появляться богатые и очень богатые люди. Сидевшие за соседним столом люди, относящиеся ко второй категории "очень богатых" хозяев жизни, основательно нагрузившись, начали издеваться над двумя боевыми офицерами, один из которых был в форме. Черкасова, сидевшего в штатском, они не трогали. А приехавший к нему офицер, бывший десантник, потерявший руку в Афгане, молча слушал, как пятеро разгоряченных парней издеваются над его армейским прошлым. А затем встал...

Черкасов просто не мог не вмешаться. Вдвоем с этим офицером они измордовали пятерых обидчиков до такой степени, что трое из них попали в больницу. Но зато Черкасов сразу вылетел из личного состава офицеров ГРУ. Никто даже не захотел разобраться в случившемся, понять мотивы поступков старшего лейтенанта. Асанову рассказывали позже, что однорукий офицер, бывший десантник и снайпер, стал одним из самых известных киллеров страны, словно в отместку за свою изуродованную жизнь. А Черкасов, полгода проходивший без работы и едва избежавший тюремного наказания, вернулся в родную Казань и устроился работать в какой-то частный кооператив.

К этому времени процесс "демократизации" страны вступил в свою решающую фазу и сразу начался невиданный рост преступности. По стране бесконтрольно гуляли тысячи единиц неучтенного оружия, множились банды, терроризирующие местных жителей, с каждым днем увеличивалось число финансовых афер, делавших их обладателей миллионерами. И, наконец, после развала огромной страны по стране прокатился настоящий вал преступности. Вспыхнули вооруженные конфликты между Грузией и Осетией, Грузией и Абхазией, Молдавией и Приднестровьем. Между Азербайджаном и Арменией началась широкомасштабная война с применением танков, артиллерии и авиации. В Таджикистане трагическое гражданское противостояние унесло более ста тысяч жизней. В самой России

полыхал северокавказский регион, где усиливалось противостояние между Осетией и Ингушетией, где функционировала не признающая российских законов и все более криминализирующаяся Чеченская республика, где практически раз в несколько месяцев террористы устраивали показательные захваты автобусов с заложниками - женщинами и детьми. В самой Москве, в Санкт-Петербурге, в других крупных городах заказные убийства стали обычным явлением, перестрелки между мафией уже никого не удивляли, а люди боялись выходить на улицы с наступлением сумерек. В Казани к тому времени сложилась своя специфическая ситуация, при которой рост детской преступности намного опережал рост общей преступности. Подростки, разделившиеся на самые настоящие банды, возглавляемыe порою опытными рецидивистами, профессиональными грабителями, "ворами в законе", наводило ужас на улицах города.

С этим явлением безуспешно пытались бороться. В город перебрасывались крупные дополнительные силы органов внутренних дел, проводились плановые и внеплановые мероприятия, показательные процессы, рейды, облавы - но все было малоэффективно, преступность продолжала расти. К тому времени бывший старший лейтенант военной разведки, профессионально подготовленный и слишком много умевший, стал руководителем одной из caмыx дерзких и жестоких групп города, занимавшихся рэхетом и вымогательством. Он разбогател, у него появился "мерседес", красивая подружка, большая пятикомнатная квартира в центре города, своя загородная дача, но его взгляд иногда, словно что-то вспоминая, во взгляде вспыхивала такая неистовая тоска, такое жуткое отчаяние, что видевшие его глаза спешили убраться, не попадаясь больше на его пути. Черкасов начал пить. Он мог много выпить, тяжело хмелея, когда спиртное не снимает напряжения, а наоборот, превращает более или менее нормального человека в чудовище, готовое на любое преступление.

Как известно, сильное опьянение приводит к различным последствиям. Первое из них - "состояние веселия" - когда после принятия ненормального количества алкоголя человеку становится смешно глядеть на окружающий мир, его радует все вокруг, он задевает прохожих, веселится, как может. Второе состояние - "тяжелого сна", когда огромная доза алкоголя бьет по нервам и разуму с такой силой, что человек просто выключается из нормальной жизнедеятельности, проваливаясь в тяжелый, почти мертвецкий сон. При таком

воздействии спиртное действует, как удар молота. И, наконец, третье состояние - самое страшное, когда человек превращается в зверя, неспособного нормально мыслить и осознавать свои действия. Когда тоска, обида, неустроенность, боль, помноженные на чудовищную дозу алкоголя, бьют по психике индивида и превращают его в одичавшее, захлебнувшееся в своей злобе животное. Черкасов впадал обычно в третье состояние, при котором рядом с ним боялись появляться даже его ближайшие помощники, даже его симпатичная подружка. В пьяной ярости он мог убить любого, попавшегося на его пути, и это все хорошо знали. Именно так и случилось однажды зимним вечером. Они привезли деньги, полученные от обираемого ими директора крупного мехового магазина, и решили отметить "выручку". Пили они долго, почти до утра. А затем, когда завязался ожесточенный, горячий спор, возникший, как обычно бывает, из пустяка, Черкасов в ярости убил двух самых близких своих ребят, буквально растерзав обоих. Правда, преступление так и не было раскрыто. Утром трупы ребят увезли "шестерки" Черкасова и все постарались забыть происшедшее. Но слухи об этом уже поползли по городу.

Спустя два месяца Черкасов был убит в одном из ресторанов, где он любил обедать со своей подружкой. Наемный киллер аккуратно прострелил ему висок, не оставив ни единого шанса. Слишком многие в Казани, да и в его собственной банде считали, что он становится неуправляемым. Только на кладбище вдруг вспомнили, что старший лейтенант Вячеслав Черкасов бывший офицер военной разведки, имеющий орден Красной Звезды и медали за войну в Афганистане.

На похороны Черкасова съехались многие "авторитеты" не только из Казани, но и из соседних городов. Приехали даже "гости" из Москвы. Его хоронили торжественно, по высшему разряду, словно в насмешку над его вечно неустроенным бытом, над его неудавшейся личной жизнью. И даже несли на подушечках его боевые награды. Среди провожавших Черкасова в последний путь не было его боевых товарищей, не было ветеранов афганской кампании. Он, изменивший их боевому братству, был чужим для своих и своим для чужих. Так его и похоронили - на элитарном казанском кладбище среди бывших партийных чиновников и видных деятелей прежнего режима.

А подружка его, успешно распродав все имущество, быстро исчезла из города. Некоторые говоряли, что она переехала в столицу. На наследство никто не претендовал. Черкасов вырос в детдоме и у него не было ни родных, ни близких. Может, поэтому он всегда был таким отчаянно смелым и храбрым, выросший в детдомовских уличных драках, он не умел щадить себя.

Асанов узнал о его смерти случайно. На похоронах Черкасова присутствовал еще один бывший офицер, пожелавший остаться неузнанным. Он был уже известным киллером, но помнил своего кореша. Это был тот самый однорукий ветеран, дравшийся бок о бок с Черкасовым в киевском ресторане. Он знал последнюю просьбу Черкасова - сообщить о смерти последнего генералу Асанову. Выросший без отца, без родителей Черкасов на всю жизнь сохранил любовь и уважение к строгому таджикскому офицеру, командовавшему их группой в Афганистане. Словно предчувствуя свою гибель, Черкасов попросил в одну из редких встреч своего друга об этом. У него не было никого на целом свете и он справедливо решил, что если его вспомнит такой человек, как Асанов, то ему будет просто легче лежать в земле. Так он и сказал своему товарищу. Тот выполнил его просьбу, нашел генерала и все ему рассказал. Они пили в полном молчании за неудавшуюся жизнь Славика Черкасова, за его смерть, так счастливо избавившую этого человека от дальнейших мучений, за его страдания, столь обильно выпавшие на долю этого "казанского сироты".

IX

В нарушение всех правил, предусматривающих оставление дежурных по лагерю, Асанов и Семенов, замаскировав или закопав часть имущества, отправились за остальными офицерами. Идти налегке было значительно легче, и вскоре они уже соединились с группой Рахимова, которые смогли пройти к тому времени довольно большую часть пути, совершая на каждом отрезке два-три коротких перехода туда и обратно. Рахимов, Елагин и Борзунов с понятным волнением узнали о гибели майора Машкова. Особенно был огорчен капитан Борзунов, успевший довольно близко подружиться с погибшим офицером. К вечеру следующего дня они возвратились в лагерь. За время их отсутствия здесь побывали только птицы, чьи следы они сразу обнаружили. В этих горах вообще мало бывало случайных гостей или одиноких путников - здесь в одиночку просто нельзя было выжить.

Но от Падериной и Чон Дина не было никаких известий. По расчетам Асанова, двое офицеров, посланных в Зебак, уже давно должны были вернуться, но их все еще не было. Правда, они договорились, что контрольным сроком будут считать утро завтрашнего дня, когда исполнится ровно двое суток после их выхода из лагеря.

По плану операции после уточнения исходных данных и подтверждения полученных от связного сведений, они должны были выдвинуться к лагерю Нуруллы, в район Ишкашима и попытаться, на месте разобравшись с ситуацией, освободить полковника Кречетова. При этом план взаимодействия предусматривал и активные боевые действия группы Асанова,и скрытые, традиционные приемы военных разведчиков в боевых условиях.

Только Асанов знал, что их попытки должны быть лишь демонстрацией силы. И только его первый заместитель Рахимов имел маленький конверт, который он должен был вскрыть в случае смерти командира. Там были инструкции Рахимову, как действовать в подобной ситуации. В случае любой опасности Рахимов должен был уничтожить конверт. На время экспедиции оба офицера предпочли забыть о существовании этого конверта. Правда, сам Рахимов был бы чрезвычайно удивлен, узнай он, что в конверте стоит всего одна фраза "Бросайте все и прорывайтесь к границе любым способом". Секретность операции была такова, что ее не могли доверить даже подполковнику военной разведки, вручив ему запечатанный конверт. Только Асанов знал все подробности, и только он имел право принимать самостоятельные решения.

На следующее утро, так и не дождавшись своих офицеров, Асанов приказал готовиться Рахимову и Семенову. Последний не говорил на местных языках и должен был сыграть роль немого спутника отлично подготовленного Рахимова, очень похожего на местных пуштунов, словно он всю жизнь провел в пустынях Регистана. А вот якут Семенов мог сойти за киргиза или туркмена из западных областей страны.

Асанов понимал, как рискованно отправлять почти сразу за первой парой, вторую, но у него не было другого выхода. Потеряв еще двоих офицеров, его отряд просто не смог бы выполнить поставленную задачу силами пятерых человек и вынужден был ждать пока не объявятся Падерина и Чон Дин. А ждать не было времени. Риск состоял из того объяснения, что в небольшой городок сразу вслед за первой парой незнакомцев приходит вторая и уже это одно могло вызвать подозрения. Но в данном конкретном случае риск был оправдан еще и тем, что они привлекут к себе еще большее внимание, а это в конце концов было их главной задачей.

Рахимов, хорошо знавший местные обычаи, взял с собой длинный большой нож, которым обычно резали баранов. При необходимости его можно было использовать и как холодное оружие. У Семенова под халатом был прикреплен пистолет. Сам Рахимов обычно вешал пистолет на пояс, так как мешковатая куртка и широкий пояс, наматываемый прямо на нее, могли спрятать даже несколько пистолетов, делая их обладателя просто немного полнее.

Отправляя вторую пару, Асанов понимал, что это их последний шанс. Слишком непредсказуемым оказался их путь в эту небольшую долину. Слишком тяжелая дорога вела их в лагерь Нуруллы.

Глядя, как уходит еще одна пара, Асанов не находил себе места от беспокойства. Он, вообще не любивший подставлять своих людей, терять их, в тяжелых ситуациях всегда предпочитал не рисковать своими офицерами. А здесь в первой паре он даже отправил женщину. Именно поэтому он волновался сильнее обычного. Война - дело грязное и сугубо мужское. Женщины здесь не всегда на своем месте. От понимания этого делалось еще неспокойнее на душе. У обычных моджахедов еще можно было встретить благородство, жалость к побежденному, милосердие к пленным. У бандитов такие чувства начисто атрофировались. А у фанатиков Абу-Кадыра, озлобленных и неустроенных после изгнания из Таджикистана, вообще не было в правилах оставлять в живых пленных. После долгих издевательств им просто отрезали головы.

Рахимов и Семенов, немного задержались в лагере, где все ждали появления первой пары, пришли в Зебак, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, освещая непокорные горы и жилища горцев. В самом городке было спокойно. Они сразу направились в местную чайхану, как и подобает путникам после нелегкого пути.

В ней почти не было посетителей, за исключением нескольких стариков. Рыжий, краснобородый чайханщик принес им чай и сразу удалился. Здесь платили любой валютой, какую имел посетитель. Можно было заплатить китайскими юанями или американскими долларами, принимали российские и даже таджикские рубли, пакистанские рупии и иранские тумены. Не верили только в местные афгани, совершенно обесцененные и не принимаемые нигде.

Рахимов, как и подобает гостю из западных областей страны, заплатил за чай иранскими туменами. Лишь получив плату, хозяин немного смягчился и спросил:

- Откуда ты пришел?

- Издалека. Мы совершили паломничество в Мешхед, а теперь собираемся перейти границу и найти наши семьи в Пакистане. Они убежали туда еще во время войны, пять лет назад.

Лицо краснобородого просветлело.

- Значит, вы теперь настоящие мешеди, - восторженно воскликнул он, - приветствую вас в своем доме.

Рахимов не ошибся. Рыжеватый хазареец, так обильно окрашивающий свою бороду красной хной, был ревностным сторонником шиитского направления в мусульманской религии. И паломничество в Мешхед воспринимал как деяние, достойное настоящего мусульманина.

Как известно, мусульмане-шииты живут в основном в Иране и Азербайджане. Они также встречаются в Афганистане, Ираке, Таджикистане. Большая часть мусульманского мира состоит из последователей суннитского направления и не столь, ортодоксальна, как шииты. Вместе с тем различные направления одной религии, как правило, не сталкивают людей друг с другом, не заставляют их искать разрешения спорных теологических вопросов на поле брани. Во время войны Ирана с Ираком население арабского Ирака более чем на половину состояло из мусульман-шиитов, что не мешало им вместе с последователями суннитского направления сражаться против своих единоверцев, иранских мусульман-шиитов.

Но среди шиитов встречаются и некоторые направления "красноголовых" или "краснобородых", которые откровенно не приемлют постулатов суннитов, считая их вероотступниками и узурпаторами. Именно такого фанатичного шиита и встретили Рахимов с Семеновым в маленькой чайхане Зебака.

- Мы совершили долгий, очень долгий путь, - медленно произнес Рахимов.

Семенов, не понимавший, о чем они говорят, молча следил за жестами и взглядами Рахимова.

- А почему молчит твой достопочтимый мешеди-друг? - спросил хозяин чайханы, кивая в сторону Семенова.

- Он немой, - быстро ответил. Рахимов, - Аллах лищил его речи, когда он увидел все зверства "шурави", еще десять лет назад.

- Да будь они прокляты, безбожники, - гневно сказал хозяин чайханы, - и все их слуги в нашей стране.

- У вас в городе тоже были такие? - осторожно спросил Рахимов.

- Были, - мрачно сообщил "краснобородый", - но теперь уже нет. После того как здесь появились люди Абу-Кадыра, да сохранится его жизнь на многие годы, все предатели и сомневавшиеся бежали отсюда. А остальные были вырезаны за одну ночь.

- Так нужно поступать со всеми отступниками, - горячо воскликнул Рахимов, - и только тогда мы очистим наши горы и нашу землю.

Его собеседник растрогался.

- Будь моим гостем, - сказал он, - мой дом - это твой дом. Оставайся, отдохни у меня. Пусть и мои дети посмотрят на мусульманина, прошедшего такой долгий путь из Мешхеда до нашего Зебака.

- Благодарю тебя, добрый человек. А в самом городе спокойно?

- Сейчас да. Вокруг города ходят два крупных отряда. Один Нуруллы, да будь он проклят Аллахом. Другой Алимурата, которого я тоже не особенно люблю. Они забирают наших лошадей и коз, отбирают продовольствие, иногда даже стреляют в городе. У этих людей нет ничего святого. Они не верят ни в Аллаха, ни в совесть. Этих интересуют только деньги.

- Их у меня почти нет, - с улыбкой поспешил заметить Рахимов, - поэтому они не будут останавливать бедных паломников.

- Возьми обратно свои деньги, - протянул тумены хозяин чайханы, - здесь сегодня ты мой гость.

- Спасибо тебе, добрый человек. Но мы не можем остаться. Наш путь очень долог и утомителен. И впереди нас ждут новые дороги, - сказал традиционную фразу Рахимов.

- Тогда, останься пообедать, - предложил "краснобородый".

Рахимов, кивнув, вынужден был согласиться. Семенов внимательно следил за интонациями говоривших, не расслабляясь ни на секунду.

За обильным обедом хозяин чайханы подробно расспрашивал о Мешхеде, о его мечетях и улицах. Рахимов, действительно дважды бывавший в Мешхеде, довольно обстоятельно рассказывал обо всем, создавая у собеседника полное впечатление своей .информированностью и знаниями.

Вместе с тем он постоянно мучился отсутствием информации в городе о Падериной и Чон Дине. Наконец он осторожно спросил об этом хозяина дома.

- Скажи мне, благословенный и щедрый хозяин, не появлялась ли здесь супружеская пара из Кандагара, которые вместе с нами совершали паломничество, а теперь шли впереди нас в Карачи.

- Нет, - удивленно вытаращил глаза "краснобородый", - я никогда не слышал о них. Но если ты хочешь, я пошлю своего мальчишку в караван-сарай, пусть узнает, не было ли здесь еще одного мешеди.

Караван-сарай в таких местах заменяли гостиницы и рестораны, предоставляя весь комплекс услуг.

- Не нужно, - торопливо отозвался Рахимов, - мы не хотим более тебя утруждать. Благодарим за твое угощение, щедрость, гостеприимство. Пусть Аллах пошлет твоему дому счастье и процветание.

- И тебе желаю счастья и твоей семье. Твоему дому, - приложил руку к сердцу "краснобородый", - пусть твой путь будет легким, да не устанут твои ноги, да будет ясной твоя голова.

Они еще долго говорили друг другу цветастые восточные выражения, пока, наконец, Рахимов не попрощался окончательно и, кивнув Семенову, заторопился на торговую улицу.

В результате осторожных расспросов он уже знал, где примерно находится эта улица, где находится лавка Али-Рахмана и как ее можно найти.

Полуденное солнце, не столь жаркое, как внизу, в пустынях и на равнинах, все равно пригревало довольно сильно, и Рахимов чувствовал, как потеет в своей подбитой верблюжьей шерстью толстой куртке.

На торговой улице было пусто и только большие жирные мухи садились на разрезанное баранье мясо. Стоявший около него равнодушный мясник даже не посмотрел в сторону подходивших незнакомцев. Равнодушие и гостеприимство были основными чертами горцев в этой части страны. Если путник просил о помощи, любой хозяин дома готов был разорваться на тысячу мелких кусочков, но услужить гостю. Однако, если гость по каким-либо причинам не хотел разговаривать или рассказывать о себе, горец никогда не настаивал, считая, что подобное поведение противоречит традиционной сдержанности чувств, и оставался равнодушным, безучастным к любым проявлениям чудачества своих гостей. После того как Рахимов подошел совсем близко, он наконец повернул голову.

- Салам аллейкум, - приветствовал его Рахимов.

- Вааллейкума салам, - сдержанно ответил мясник, - что тебе нужно?

В традиционном восточном приветствии были заложены слова: "Привет тебе во имя Аллаха" н ответ бывал приблизительно такой же "И тебе привез именем Аллаха".

- Я ищу мужчину с женщиной. Они, как и мы, совершали паломничество в славный город Мешхед.

На этот раз он ошибся. Мясник оказался суннитом. Он разозлился, и, не теряя достоинства, спросил:

- Какие мужчина и женщина? Я не видел здесь таких. И не знаю, о ком ты спрашиваешь. Иди с миром.

- Благодарю тебя. Удачи тебе.

- А тебе счастливой дороги. Легкой и удобной.

Рахимов улыбнулся. Пышные восточные выражения .были нормальными словами при общении. Так, например, турки при прощании говорили человеку дословно: "Счастливого тебе пути. Смейся, смейся", то есть в смысле "радуйся, радуйся" - чтобы ты всегда только радовался на этом пути.

В лавке Али-Рахмана были закрыты все окна и двери. Рахимов огляделся.

Все было спокойно. Он осторожно постучал. Стояла по-прежнему тишина. Семенов оглянулся. Рахимов постучал сильнее. По-прежнему никто не отзывался. Тогда он принял решение и совсем несильно толкнул дверь. Она поддалась. Он огляделся вокруг и вошел внутрь. Здесь было довольно темно, но некоторые товары - чай, гранатовый сок в бутылках, крупа, просо стояли по-прежнему на

окружавших его полках. Он осмотрелся и увидел еще одну дверь.

Осмотрелся еще раз. Достал свой пистолет и шагнул внутрь. Снаружи Семенов увидев, что Рахимов зашел внутрь, подобрался поближе к дверям, чтобы прикрыть подполковника в случае его внезапного отхода.

Рахимову не нравилась в этой лавке какая-то подозрительная тишина. Он вошел в другую комнату и увидел сразу несколько больших мешков, коробки с сахаром. Здесь был своеобразный склад вещей Али-Рахмана. Но нигде не было ни самого хозяина, ни его помощников. А лавка была открыта. Это сильно тревожило Рахимова. Он уже собирался уходить, когда внезапно увидел чью-то свесившуюся руку из-под одного из мешков. Быстро подбежав, он оттащил мешок. Один, второй, третий. И увидел труп лежащего на полу человека.

Link to comment
Share on other sites